Труба Иерихона - Юрий Никитин

Черноусый брезгливо отпустил джигита. Толстячок не удержал водиночку, несчастный упал на колени, согнулся до самой земли, уткнулся лицом вдурно пахнущую блевотину. Тут уже не выдержал и второй друг, отпустил,отпрыгнул.

Джигит глухо стонал, взрёвывал. Черноусый сказал сотвращением:

Какой стыд!.. Что сказал бы отец...

Толстячок сказал с нервным смешком:

Ему что, а вот у меня отец жив... Когда наберусь, приходитсяу подружек ночевать.

В голосе черноусого отвращение перешло в гнев:

Он что, даже свинину ел?

Не уверен... ответил толстячок с колебанием.

Тогда с чего же его так?

Перебрал просто. Последняя рюмка лягается, как необъезженныйконь...

Пьяный простонал в землю, голос был упрямый:

Я могу... и вдвое больше... выжрать!.. Просто крабынесвежие... шайтан их... и родителей... и само море...

Черноусый сказал с внезапной тоской:

Чем гордимся? Чем гордимся, а?

Пьяный прокричал в землю:

Могу!.. Сам могу всю бутылку!.. Мо... о-оп... Бэ-э-э...Ничего не стыдно!.. Что естественно, то... не позорно... А это...естественно...

Черноусый с неожиданной злобой ухватил его за плечо, пьяныйзашатался, черноусый поднял его рывком, с силой толкнул вдоль улицы. Пьяныйпробежал на подгибающихся ногах, Дмитрий видел, как его занесло в сторону,растянулся, как раздавленная жаба.

Двое брезгливо обогнули лужу. Даже до Дмитрия доносилсярезкий запах спиртного пополам с желчью. Толстячок сказал укоризненно:

Зачем ты так?..

Он опозорил наш род!

Какой род, удивился толстячок. Ты всё ещё в прошлом веке?Вспомни ещё про кровную месть или умыкание невест!.. Мы уже цивилизовались.Даже ты, несмотря на твою твердолобость...

От него волнами шли довольство и сытость. За версту быловидно, что он хорошо поел, без ограничений поел, в своё удовольствие выпил,причем! законопослушно, не нарушая законов, теперь бы ещё по дороге сочнуюженщину сграбастать... Да не одну из четырёх, которые разрешены по Корану, ановенькую, что было немыслимо до пришествия имперцев. С их появлением всё сталодоступно. Даже женщины, за которых раньше воевали, которых умыкали, из-закоторых разгоралась вражда между кланами, что переходила в кровавые войны.

А теперь, подумал Дмитрий сочувствующе, их мир обнищал ещё ина соперничество из-за женщин.

За три часа обошёл весь город, от струй фонтанов триждыпромокал насквозь, но одежда высыхала раньше, чем успевала нагреться от еготела.

Перед «Shariah Continental» тоже нарочито прошёл под самойструёй, швейцар с понимающей улыбкой посторонился: да, день сегодня жаркий...

В номере за его отсутствие пополнили холодильник. Учли спросна пиво и шампанское, весь нижний ящик забит до отказа.

Усмехнувшись, он налил воды из-под крана, напился, снованаполнил и поставил на столик подле дивана. Ага, ворох свежих газет, программакабельного телевидения...

На широком и растянутом в стороны экране телевизорапоявились цветы крупным планом, отодвинулись. Стало видно, что это куст роз наклумбе, растущий в окружении других цветов. Розы показались настолько живыми,естественными, что появилось желание коснуться пальцами. Он даже уловил запахроз, догадался, что здесь уже ввели новый стандарт телевидения, пока чтобезумно дорогой, но теперь изображение на экране неотличимо от изображения вчистом зеркале...

Распахнулась дверь, толстяк с трясущимися щеками помчалсяпрямо на клумбу. Его вытянутые руки уже коснулись розы, как в задницу вонзилисьшипы другой ветки. За экраном раздался подсказывающий утробный хохот. Толстякзаорал, дернулся, шипы вонзились ещё и сбоку. Он попытался попятиться,споткнулся, но неловко повернулся и, сопровождаемый взрывом гогота за экраном,рухнул в середину куста. Оттуда выскочил совсем голый, исцарапанный и, сверкаязадницей, понесся к дому. Телевизор начал подрагивать от дикого хохота засценой.

Дмитрий поспешно переключил на другой канал. По первой жефразе ощутил, что идет французский фильм, но уже той эпохи... вернее, этой,когда фильмы с тонким французским юмором заменили более массовые, с дешёвымклоуном Луи де Фюнесом и Ришаром, которые постоянно шлепаются то в ванную смыльной пеной, то в чан с пивом или краской, то выпрыгивают из поезда навстречустолбу... и жестикулируют, жестикулируют, ибо гримасничать проще, чем острить.

На третьем, четвёртом, пятом все то же кувыркание,поскальзывание на банановой кожуре, смех за экраном.

Дальше пошли музыкальные каналы. В основном музыки быломало, только неумолчный грохот, вместо пения бессвязные выкрики, зато само шоупоставлено на загляденье: красивые девушки, большей частью обнажённые вовсе, номелькали часто, не позволяя всмотреться, и он поймал себя на том, что ловитвзглядом одну из подпевающих солисту, стараясь понять: в самом ли деле у неёсиськи болтаются с такими острыми кончиками, или там что-то наклеено?

Перескочил сразу в группу спокойных, как он полагал, каналовпо природе, путешествиям, для любителей-натуристов. Как предполагал, пошлистада розовых фламинго, потрясающей красоты закаты, а вкрадчивый голоснатуралиста начал рассказывать, что всё это находится в заповеднике Вольганг,рядом роскошный отель, тоже «Вольганг», услуги высшего класса, зверей можнокормить с рук, с некоторыми можно совокупляться за отдельную плату...

Не дрогнув ни единым мускулом на лице, переключил ещё, ноостальные восемнадцать каналов оказались спортивными. Отыскивать методом тыка,где же каналы, рассчитанные на людей, а не двуногих обезьян, не стал: времяесть, но нет мочи на всё это смотреть. Гордые арабы не поняли, что онипобеждены, покорены, но не силой оружия, а жвачкой и отменой понятий того, чточеловека делает человеком.