Медведь и соловей - Кэтрин Арден

Однако говоря эти слова, он стремительно уменьшался в размере. Медведь стал человеком – щуплым, ежащимся мужичком, смотревшим на них снизу вверх единственным слезящимся глазом.

Белая фигура возникла рядом с Соловьем, и белая рука коснулась напряженной шеи жеребца. Конь вскинул голову и замедлил бег.

– Нет! – крикнула Вася. – Нет, Соловей, не останавливайся!

Однако одноглазый съежился на снегу, и она почувствовала, как Морозко прикоснулся к ее руке.

– Хватит, Вася, – сказал он. – Видишь? Он связан. Все позади.

Она уставилась на щуплого человечка, ошеломленно моргая.

– Как?

– Такова сила людей, – объяснил Морозко со странным удовлетворением. – Мы, живущие вечно, не знаем отваги, и не любим настолько сильно, чтобы отдать свою жизнь. Петр Владимирович умрет, как он и пожелал бы. Все позади.

– Нет! – сказала Вася, высвобождая руку. – Нет…

Она спрыгнула с Соловья. Медведь с ворчанием отпрянул, но она о нем уже забыла. Она бросилась к отцу. Алеша оказался рядом с ним раньше нее. Он отодвинул край отцовской шубы. От удара у Петра сломались все ребра на одном боку, и на губах пузырилась кровь. Вася прижала ладони к ране. Ее руки стали горячими. Слезы капали прямо на закрытые глаза отца. Посеревшее лицо Петра чуть порозовело, глаза открылись. Когда его взгляд упал на Васю, он оживился.

– Марина! – прохрипел он. – Марина!

Он тихо выдохнул – и больше не дышал.

– Нет, – прошептала Вася. – Нет!

Она погрузила кончики пальцев в обмякшую плоть отца. Его грудь внезапно расширилась, словно кузнечные мехи, но глаза остались погасшими, неподвижными. Вася чувствовала вкус крови от прокушенной губы и боролась со смертью так, словно она была ее собственной, словно…

Холодные руки схватили обе ее руки, отбирая у них тепло. Вася попыталась высвободиться – и не смогла. Голос Морозко холодным дуновением коснулся ее щеки.

– Оставь, Вася. Он это выбрал. Ты не можешь это изменить.

– Нет, могу! – прошипела она, задыхаясь. – Это должна была быть я. Отпусти!

Ее руки внезапно освободились, и она стремительно обернулась. Морозко уже отстранился. Она посмотрела в его лицо – бледное, равнодушное, жестокое… и чуть-чуть доброе.

– Слишком поздно, – сказал он.

Вокруг ветер подхватил эти слова: «Поздно, поздно…»

А потом хозяин зимы вскочил на спину белой кобылицы позади еще одной фигуры, которую Вася смутно видела только краем глаза.

– Нет! – крикнула она, бросаясь им вслед. – Подождите! Батюшка!

Но белая кобылица уже умчалась в лес и растаяла в темноте.

* * *

Тишина наступила внезапно и была абсолютной. Одноглазый ускользнул в кусты, черти исчезли в зимнем лесу. Русалка на ходу прикоснулась мокрой рукой к Васиному плечу.

– Спасибо, Василиса Петровна, – сказала она.

Соловей ласково трогал ее губами.

Вася ничего не замечала. Она невидящим взором смотрела перед собой, сжимая медленно холодеющую отцовскую руку.

– Посмотри, – хрипло прошептал Алеша, не вытирая мокрых глаз, – подснежники умирают.

Он был прав. Теплый, тошнотворный, пропахший смертью ветер похолодел и усилился, и цветы никли, падая на мерзлую землю. Еще не наступила середина зимы, до их поры было еще далеко. Вскоре останется только громадный дуб с кривыми ветвями. Деревня лежала за ним: теперь ее было хорошо видно, и до нее было рукой подать. Рассвет уже наступил, день был холодным.

– Связано, – сказала Вася. – Чудовище связано. Батюшка это сделал.

Она протянула руку и сорвала поникший подснежник.

– Как батюшка здесь оказался? – в тихом изумлении спросил Алеша. – Он… так смотрел. Словно знал, что делать, как и почему. Он сейчас с матушкой, по Божьей милости.

Алеша перекрестил тело отца, разогнулся, прошел к Анне и повторил этот жест.

Однако Вася не шевелилась и не отвечала.

Она вложила цветок отцу в руку. А потом положила голову ему на грудь и беззвучно заплакала.