Попытка контакта - Михаил Иванов

– Похоже, один из движков сдох.

– Тифор Ахмедович говорил, мы и на четырех двадцать выжмем.

– Потому и отключил… Зябков!

Из трюмного люка высунулась голова в бескозырке. Она даже не успела что-то сказать, как последовал приказ:

– Осмотреться в трюме и на палубе! Доложить о потерях и повреждениях!

– Слушвашбродь! – и с этими вполне понятными словами голова исчезла. Через считанные минуты последовал доклад:

– Так что, ваше благородие, Прохор Савельич говорит: у нас контуженные имеются, трое, значит. Ядро боком ударило, обшивку помяло, да шпангоут погнуло. Течи нет. Еще кормовому гранатомету щит пробило насквозь, да ствол вместе с лотком поковеркало, да тем же ядром в рубку попало, вмяло броню, стал-быть.

– Всем разрешаю подняться на палубу, кроме пострадавших. Глядите, братцы, что нами сделано.

– Ох ты, Никола-Морской, да ведь ни одной мачты не осталось!

– Чего там мачты: горит он, анафема! Вона как дым валит. Ей-же-ей, пожар.

– И тушить, похоже, не потушат. Хотел бы я видеть, что у них на верхней палубе.

– На верхней, скажешь тоже. Да у них артиллерийская палуба полыхает! Вот доберется до крюйт-камеры…

– …бушприт тоже оторвало…

– …глянь-кось, с флагмана шлюпки спускают! Не спасут линкор, вот чтоб мне на берегу хлебного вина не понюхать…

– Да ты чё, с какого флагмана?

– И с него тоже, и с парохода, который с черной полосой, и, опять же…

Для сухопутного артиллериста картина казалась очевидной, но большим усилием воли он все же вспомнил наставления преподавателей Михайловского училища и постарался мысленно составить рапорт об итогах боя: «Цель горит, тут без вопросов, но, возможно, ее потушат. Однако мачты скоро не поставят, это точно. То есть корабль к бою непригоден, сиречь выведен из строя. Да он и до Севастополя не дойдет, разве что на буксире… Успех, тут сомнения в сторону. И если б только эти их гранаты все до единой взрывались…»

В трюме, а точнее, в выгородке, что была отведена под лазарет, тоже шла работа. Двое матросов находились в сознании, они уже лежали на койках. Над третьим хлопотал санитар. Лечение заключалось в скляночке, которую Прохор ловко извлек из сундучка. Лекарство пролилось на тряпицу, каковую корабельный эскулап поднес к носу пострадавшего. Действенность проявилась немедленно:

– Да что ж ты творишь, ирод! С твоего лекарства… кха… кха… да от тебя покойник своими ножками на кладбище побежит!

– Цыть мне тут! Лежи, Аника-воин. Контузия у тебя, и у вас двоих тож она. К Николай Иванычу отправят, и если денька три полежать придется, то, считай, повезло. Да чтоб на вино и глядеть не моги! Уж видел я, что оно с контуженными делает…

– Прохор Савелич, мне б хоть одним глазком глянуть, чего там наверху. Ить не слышно.

– Меня-то слышишь, аль как?

– Как сквозь три одеяла разом.

– То-то ж. Вот и лежи потому. А наверху пожар; горит линкор тот хранцуский.

– Где горит?!

– Дурень! Хранцуз, говорю, полыхает пожарищем.

– Так утопили, выходит?

– От же чурбан! Сказано тебе: горит он. И шлюпки вокруг, вон о них твои горлопанят.

Вражеская эскадра все еще восстанавливала сломавшийся строй. «Морской дракон» обогнул ее с юга и взял курс к порту. На лаге стрелка показывала чуть более двадцати узлов: хотя резерв по мощности остался, командир решил не перегружать оставшиеся движки.

– Михаил Григорьевич, команде я разрешу сойти на берег, и мне тоже с докладом к адмиралу Нахимову, так что уж придется вам довести корабль до того причала… который вы знаете. Там ведь ремонтировать куда сподручнее, верно? А еще, – тут Семаков сильно понизил голос, – не дело, чтобы «Морского дракона» та эскадра видела в порту. Пусть гадают, где он чалится.

– Не сомневайтесь, Владимир Николаевич… Федор Федорович, вам ведь, наверное, с рапортом к генералу Васильчикову? Я так и думал. Так сойдете в порту вместе с командиром.

За горизонтом полыхнуло, а через почти минуту донесся глухой, но явно мощный громовой раскат.

– Не иначе, добрался огонь до крюйт-камеры, – заметил князь Мешков.

– С таким пожаром никаких возможностей спасти корабль не было, – флегматично отвечал командир.