Эффект преломления - Диана Удовиченко

Выпив еще вина, Анна расслабилась, улыбнулась воспоминаниям. А как славно она повеселилась в Пиштяне! Мать тогда, узнав о ее приезде, спрятала два десятка молоденьких служанок в подвале. Анна догадалась об этом, отобрала у Дорки ключ и устроила знатную бойню! Как они визжали! Как свиньи…

Она расхохоталась, вспомнив, какое лицо было у Эржебеты. А как досталось Дорке за оплошность! Да потом еще служанка и трупы прятала…

Тогда мать снова накинулась на Анну, чуть не задушила. Муж отстоял. Николаус Зриньи догадывался о наклонностях жены. Правда, предпочитал молчать. Трусоват муженек, да и выгодно ему, чтобы на Эржебету думали. Очень уж ждет Николаус тещиного наследства…

И Дорка, и Йо Илона, и Фицко, и Дарволия знали о том, что делает Анна. Много раз верные слуги просили Эржебету прекратить убийства. Но та не могла, продолжала покрывать. Иногда Анне даже казалось, что мать чувствует себя в чем-то виноватой перед нею. Возможно, из-за безоглядной любви Турзо?..

И на суде Эржебета молчала, до последнего покрывала дочь. Что она против родной крови?

Замок Чахтице, август 1614 года от Рождества Христова

Бока коня, покрытые пеной, ходили ходуном. Трех лошадей загнал Дьёрдь по дороге. Сам не остановился толком, не отдохнул ни разу — еле живой доскакал в Чахтице. В замковом дворе соскочил, бросил поводья слуге, крикнул в испуганное лицо:

— Заводски здесь? Секретарь мой?

— Недавно приехал, — пролепетал слуга.

Дьёрдь бросился в замок. Бежал из последних сил, но казалось, что ноги, как в дурном сне, немеют от ужаса, прилипают к камню двора. «Не успеть, не успеть…» — повторял про себя.

— Заводски! Заводски, черт тебя дери! — орал он, взбираясь по лестнице. — Ты где, Заводски? Не надо ничего, я передумал…

— Я здесь, господин. — Секретарь неторопливо спускался навстречу. — Не извольте беспокоиться, все сделал, как приказали…

— Что?! — Турзо в бессильной ярости потряс кулаками. — Что сделал?!

— Отдал тюремщику, чтобы добавил, куда следует, — вполголоса пояснил Заводски.

Дьёрдь выругался, оттолкнул секретаря, побежал дальше, задыхаясь от усталости и страха. Отдал тюремщику… может быть, тот еще не успел? Ну конечно, не успел… Господи, сделай так, чтобы не успел! Он, Дьёрдь, все исправит. Вернет ей свободу, сына вернет. Доброе имя. Все отдаст, жизнь положит, на коленях будет вымаливать прощение. За то, что поверил не ей, а всему миру. За то, что считал чудовищем, тогда как она просто покрывала дочь… За то, что не защитил. За предательство свое подлое…

Господи, сделай так, чтобы тюремщик не успел! Ведь совсем мало времени прошло. Вот она, комната Эржебеты…

Охранник поклонился именитому гостю, услужливо распахнул дверь. Спрятал в карман пустой флакон темного стекла…

Эржебета стояла посреди комнаты, держа в руке кубок. Увидела Дьёрдя, улыбнулась растерянно:

— Ты все же пришел, мой дорогой друг? Простил?..

«Не пей!» — хотел крикнуть он. Шагнул вперед, собираясь выбить кубок…

Но Эржебета вдруг закашлялась. Кубок выпал из тонкой ослабевшей руки. Пустой. Графиня изумленно смотрела на Дьёрдя, и взгляд ее черных глаз был беззащитным.

Ноги Эржебеты подогнулись, она стала медленно оседать на пол. Турзо подхватил, бережно уложил на кровать.

— Я умираю? — просто спросила она, глядя ему в глаза. — В вине был яд?..

— Да, — ответил Дьёрдь и с отчаянием обреченного добавил: — Это я убил тебя, Эржебета. Прокляни меня!

— Нет, Дьёрдь. Нет, что ты… — прошептала графиня. — Ты не виноват, тебя обманули…

— Виноват. Это я приказал дать тебе яд, Эржебета.

— Я прощаю тебя. И благодарю за любовь. Она хранила меня всю жизнь. Только теперь я это поняла… Прости меня, что не могла ответить…

Лицо ее было старым, сморщенным, глаза тусклыми, волосы жидкими и седыми. Но Турзо не видел этого. Для него Эржебета была всегда такой, какой он встретил ее впервые — юной и прекрасной.

Дыхание графини стало прерывистым, подступала агония.

— Так ты Черный человек, Дьёрдь? — с трудом выговорила она. — Как это хорошо… я больше не боюсь…

Эржебета теперь не видела Турзо, его место занял Черный человек.

— Ты переломила судьбу, — сказал он. — Но твое предназначение перешло к дочери. То, что должна была совершить ты, совершила она. Стоило ли это того? Не проще ли было взять грех на себя?

— Нет… — выдохнула Эржебета. — Каждый сам выбирает свой путь… Анна виновна… Передай… проклинаю…

Черный человек отступал, уходил все дальше, пропадал в темноте. Последнее, что увидела Эржебета — полные страдания глаза Дьёрдя. А потом она умерла.

Замок Чахтице, август 1610 года от Рождества Христова

Ранним утром в замковый двор Чахтице въехала вереница бричек. Прибыли родственники покойной графини — дочь Анна, ее муж Николаус Зриньи и трое их детей. Сопровождали семейство многочисленные слуги.

Приезда Катерины и Пала, который гостил в семье второй сестры, ожидали на следующий день.

Анна вылезла из брички, прошлась по двору, разминая затекшее тело. В последнее время она неважно себя чувствовала, даже подозревала, что беременна. Угнетал дневной свет, от него болели глаза. Есть не хотелось, сам вид пищи вызывал тошноту. Легко становилось лишь по ночам, но тогда начинали терзать два безумных желания: хотелось мужчину и крови…

Она отогнала от себя слабость. Здесь ничего не изменилось. Вот тут они когда-то с сестрами играли в догонялки. Тут стояли шатры цыган — кстати, куда делось кочевое племя? Выгнали нахлебников, когда заточили мать, или они сами ушли?

А здесь она когда-то убила девку. Подкралась ночью, когда та перебегала двор — видно, где-то среди шатров ждал ее молодой цыган. Как она стонала, когда Анна до крови кусала ее грудь и живот… Кто сказал, что это хуже цыганских ласк?

Анна рассмеялась, приходя в доброе расположение духа. А что? Можно и еще позабавиться. Потом скажут, покойница встала, пошла убивать.

Спохватившись, сделала приличествующее выражение лица — сдержанно-печальное. Все ж мать умерла. Хоть и не святая, хоть и преступница, убийца — но мать. Поднялась в комнату, которая последние четыре года служила Эржебете узилищем. Отослала слуг. Плотно закрыла за собою дверь.

Мать лежала на кровати — челюсть подвязана, на глазах — монеты. Седая, сморщенная, сухонькая. Старая. И не сказать теперь, что была первая красавица Венгрии. А она, Анна, всегда вторая — хотя разве это справедливо?

— Он мой теперь! — сказала старухе Анна. — Мой! А ты издохла, как собака травленая!

И пусть Дьёрдь заперся в Биче, а ее отправил прочь. Пусть наливается вином до одурения. Пройдет.