Жити и нежити - Ирина Богатырева

Приоткрываю один глаз.

Ём. Сидит и смотрит на меня.

– Не такое хорошее, конечно, как у меня дома, но тоже ничего. Римми, клавишник, из Испании привёз. Ещё будешь?

– Погоди.

Я жду. Но ничего не происходит. Тёплая волна зарождается внизу живота и разбегается по телу. Хлещет по сосудам. Окрашивает бордовым кровь. Озаряет её пьяным солнцем.

И что же это, что бьётся пульсом в шее, в коленях, в руках? Это ли жизнь?

– Ём, что это? Ведь я… ведь мне… ничего?

Он сидит и улыбается. И смотрит на меня так, что я не могу этот взгляд не узнать: он смотрит на меня, как Яр. Яр, мой солнечный брат, победитель смерти.

– Было нельзя. Ничего нельзя. Даже воды. Глотка воды. Мы ведь нежити. Тени. Мы ведь…

– Ещё? – улыбается он и тянется к бутылке. А я смотрю на свои руки. Как во сне. Они не прозрачны.

– Погоди! – Догадка докатывает до головы и ударяет в мозг алым: – Надо проверить. Дай. Дай сюда!

Меня трясёт. Хватаю штопор и с силой всаживаю в ладонь. Слышу, как лопается кожа. Вынимаю. Штопор красный. Из раны, пульсируя, бьёт кровь.

– Ты чего? Отдай! – кричит Ём и вырывает штопор у меня из рук, отбрасывает. Вскакивает, дёргает меня с колен. Смотрит то мне в глаза, то на рану.

Прокатывается гром. Первые капли, огромные, тугие, разбиваются о крышу палатки. И сразу ливень.

– Ём! Ём, смотри: я живая!

Вытягиваю вперед руку. Кровь заливает ладонь.

– Вот балбеска! Чёрт, и нет ведь ничего…

Меня трясёт как в лихорадке. Он отводит меня в угол, сажает на раскинутый поверх ковриков спальный мешок, а сам рыщет по палатке, что-то ищет в вещах, потом стягивает с себя футболку и рвёт ее одним сильным движением.

Над нами рвётся от грома небо. По поляне с визгом разбегаются люди. Кто-то истошно вопит: «Ура!» а чуть дальше: «Слава Роду! Да́ждю слава!» Я слышу, как тарабанит по тенту, тарабанит по сцене, тарабанит по тёмной воде в реке и как шипят, потухая, купальские костры.

– Я живая, Ём! – лепечу. – Ты не понимаешь: живая!

– Ещё бы, – фыркает он, опускаясь передо мной на колени и хватая мою ладонь. – Люди от такого не помирают.

Меня продирает морозом от его слов. Пытаюсь заглянуть ему в глаза – но он сосредоточенно перематывает мне руку. Новая мысль вспыхивает в голове:

– Яр! Надо Яру сказать!

Рывком к выходу.

– Куда! Ну что за чучело! Иди сюда! Надо же перевязать.

Он сажает меня на место и садится рядом, продолжает перевязывать мне ладонь, а я вспоминаю, что Яра больше нет, и нежданная боль взрывается в сердце. И сразу слёзы. Сижу и рыдаю, глядя на Ёма, но тут понимаю, что Яру уже ведомо всё, что там, где он теперь, ему открылось всё то же, что мне, – иначе не были бы мы с ним брат и сестра, не были бы единое целое, две души одного дерева, две стороны его.

– Ну что ещё? – Ём поднимает глаза. – Что ещё случилось? Вот человек!.. – качает головой.

Мне смешно от его слов. И смешно, и больно, и от смеха со слезами я начинаю икать. Как странно всё, странно, но брат, почему же ты так рано ушёл!

Ём целует мою ладонь. Жар ударяет по венам, поднимается снизу живота и бьёт по всему естеству – и такой же волной накатывает от него. У меня кружится голова, а он целует, целует мои руки, и голые мои колени, и поднимается выше.

– Погоди, Ём. Погоди. Ну по-го-ди-же-ты…

Но он не слушает. Теперь ему можно меня не слушать. Кружится голова, и меня откидывает навзничь, а он вытягивается рядом.

А за тентом – гром, на сцене – барабаны. Неистовые, звонкие барабаны. И низкий бубен вторит им – бум, бура-бура-бум-бум, бу-бу-бумба, бум! И варганы гудят, варганы жужжат, колокольцы звенят, флейты поют, и гундосит иноземный длинноклювый диджериду. Люди прыгают, поют и смеются, голыми пляшут под ночным дождём, шлёпают в грязи босыми ступнями, подставляют небу – руки, небу – лица и хохочут, и пьют небесную благодать. А нас несёт, нас кружит, и кровь, единая на двоих, стучит в телах.

О, светлые боги, отмеряющие время смертным, знающим жизнь и готовым за неё умереть. Теперь я жалею вас: не знающие рождения, вы не знаете смерти, а не ведая смерти, вы не ведали счастья ни дня.

Ныне я знаю это.

Отныне – я – знаю.