Город чудес - Роберт Джексон Беннетт

Сигруд много времени тратит на изучение и подготовку уборной. Воспользовавшись украденными инструментами, он откручивает панели вокруг основания унитаза и осматривает трубы внизу.

— Думаю, отключить воду будет нетрудно, — говорит он. — А потом — отсоединить унитаз и убрать его. Выбраться наружу через корпус — вот что сложно…

— Такое чувство, что мы устраиваем побег из тюрьмы, — замечает Ивонна.

— Нет, — отвечает Сигруд. — Это проще. — Потом он вспоминает про высоту. — Наверное.

Он все собирает обратно, перед тем как стюард приносит им обед — на этот раз какой-то плоский сырный хлеб, который дрейлингу совсем не нравится. Как только стюард уходит, они закрывают и запирают дверь и подпирают ее кофром, а также одним из немногих стульев, что имеются в их частной каюте.

— Готова? — спрашивает Сигруд.

— Ну… наверное, — отвечает Ивонна.

— Тогда займись оружием, — говорит дрейлинг, — пока я буду разбираться с туалетом.

Требуется меньше часа, чтобы полностью удалить унитаз, который Сигруд помещает посреди их каюты, но добраться до люка сложнее. Дрейлинг спускается в недра гондолы, глубоко во тьму, где полным-полно труб, проводки и бряцающих механизмов. Если он слишком сильно открутит неправильный болт или сядет на неправильную пластину корпуса, велика вероятность вывалиться наружу и полететь, кувыркаясь, к холмам внизу. Он сооружает импровизированный страховочный пояс из ремня Ивонны и пристегивается к трубе покрепче, но гарантий все равно нет.

Сперва он это чувствует: от одной из задних панелей гондолы исходит жгучий холод, как будто за ней пустота. Он находит стопор и понимает, что тот открывается, только если его потянуть снаружи. Морщась, вытаскивает нож и срезает запорное устройство.

Вся задняя панель поднимается. Сигруда окружает крутящееся облако снежинок, и он чувствует запах выхлопных газов, холодное и жгучее прикосновение зимнего воздуха. Лаз достаточно большой, чтобы дрейлинг поместился, но с трудом.

— Получилось? — кричит Ивонна сверху.

Он выглядывает наружу и видит толстый кабель, который проходит не более чем пятью футами ниже люка. С близкого расстояния кабель выглядит массивным, как ствол дерева. Кажется, что металл покрыт сахарной коркой, но дрейлинг понимает, что на самом деле это лед: видимо, кабель на четверть дюйма обледенел, и пускай колеса в механизме гондолы дробят его, превращая в пыль, этого вряд ли достаточно, чтобы кабель перестал быть очень скользким.

«Великолепно…» — со стоном думает Сигруд.

— Я спрашиваю, у тебя получилось? — опять кричит Ивонна.

Он бросает взгляд на отверстие наверху.

— В каком-то смысле, — затем похлопывает по месту рядом с собой. — Вот здесь ты будешь сидеть.

У нее вытягивается лицо.

— О нет.

Сигруд выбирается из недр гондолы через дыру, где раньше был унитаз.

— Я возьму пистолеты, — говорит он. — Винташи и дробовик оставлю тебе. Надеюсь, не придется использовать ни то ни другое.

Она заглядывает в пролом.

— Я ведь на самом деле не училась стрелять из таких замкнутых пространств…

— Ну, если это поможет, просто помни, что твоя меткость определит, выживет ли каждый мужчина, женщина или ребенок в этой гондоле.

— Это… точно не поможет! — в ужасе восклицает Ивонна.

— Еще я предложил бы надеть брюки, — продолжает Сигруд. — Сомневаюсь, что тебе будет удобно в вечернем наряде там, внизу.

Сигруд идет в выпотрошенную уборную и надевает несколько кобур — две для пистолетов, одну для ножа, — а также толстые кожаные перчатки. Обычно он предпочитает карабкаться с непокрытыми руками, но это в том случае, если предстоит иметь дело с камнем или деревом, а не со скользкой ото льда сталью.

Когда он выходит из уборной, Ивонна смотрит в окно на кабель.

— Будет грубо, если я скажу, что теряю веру в этот план?

— Да.

— Ладно. Тогда я утешусь тем, что буду очень громко об этом думать.

— Если вы на самом деле приступаете, — спрашивает Тати, сидя в углу, — мне надо уйти?

— Да, — говорит Сигруд. — Подберись как можно ближе к другому концу гондолы. Оставайся там, чего бы это ни стоило. Если понадобится, притворись, что спишь.

Тати колеблется, ее пальцы сжимают ручку двери.

— Тати? — зовет Сигруд.

Она молчит.

— Чего же ты ждешь? — спрашивает Сигруд.

Она опускает глаза. Потом сжимает челюсти и тихо говорит:

— Ты научил меня стрелять.

— Я что?

— Ты научил меня стрелять. Ты научил меня этому, и…

— Этому?! — переспрашивает Сигруд. — Нет, что-то не припоминаю. О чем ты меня просишь, Тати?

— Я могу тебе помочь, — дерзко говорит она. — Ты знаешь, что могу. Я могу поддержать тебя, как тетушка.

Ивонна морщится.

— Тати, дорогая…

— Вы же знаете, что я могу! — перебивает девушка.

— Я научил тебя стрелять, да, — говорит Сигруд. — В некотором роде. Но еще я научил тебя, когда стрелять. Знать, когда следует избегать битвы, не менее важно, чем знать, как сражаться.

— Но я могу тебе помочь! — с отчаянием умоляет Тати. Она подходит ближе и смотрит ему в лицо. — Прошу тебя. Пожалуйста!

Он бесстрастно глядит на нее сверху вниз.

— Нет, Тати.

— Но это несправедливо!

— Несправедливо? Несправедливо, что ты не будешь рисковать убиться или покалечиться во время этого испытания?

— Эти… эти люди отняли у меня маму! — в ярости говорит она. — Я… я заслуживаю шанса!

— Заслуживаешь? — тихо переспрашивает Сигруд. — По-твоему, пролить их кровь — справедливый поступок? Беспристрастный? Все равно что долг вернуть?

Тати окидывает взглядом комнату, будто ищет нужные слова.

— Я… я…

— Я много раз слышал из твоих уст слова Шары, Татьяна Комайд, — говорит Сигруд. — Но эти — не ее. Шара Комайд не могла ни сказать, ни подумать такое.

Разозленная Тати умолкает. Потом переводит дух, сглатывает и говорит:

— Они это заслужили. Так и есть. Я жалею, что мама не посадила их в тюрьму… или не казнила! Вообрази, какой боли она могла бы избежать, пожертвовав всего лишь несколькими жизнями. — Она качает головой, а потом с яростью говорит: — Наверное, единственный способ по-настоящему начать с чистого листа — это смыть написанное кровью.

Потом она поворачивается и выходит из каюты, хлопнув дверью.

* * *

Сигруд подходит к дыре на месте туалета и смотрит на карманные часы.