Топливо - Михаэль Драу

Сначала Эр пытался терпеть боль. Он знал, что где-то под потолком карцера, в котором его запер Люций по приказу Баркью, имеются скрытые камеры. Он не покажет им, как ему плохо. Он не смирится. Он не согласится с условиями, предлагаемыми ему Папой.

Но время шло. Запас Топлива в организме уменьшался. Ныли почки и сжималась в ледяной камень печень, пересыхало в горле, сдавливало голову. Потом решительность стала мягкой, как пластилин и расползлась. Окончательно растаяв и растворившись в вязкой боли, постепенно затопляющей все тело, она уступила место сомнениям. А может, не стоит так противиться? Может, стоит согласиться? Ведь «заведение» — не из самых плохих. Клиенты — богатые дельцы и прочие баловни жизни, ни в какое сравнение не идут с грязными байкерами и даже с давешним ликвидатором… Зато Папа даст ему Топлива, если он… Эр мотал головой, отгоняя от себя подобные малодушные мысли. Но через какие-то полчаса он уже катался по полу, выгибаясь дугой и желая выцарапать из тела собственный позвоночник. Господи, что угодно! Землю жрать, давать себя трахать старым похотливым уродам, целовать сапоги Баркью — все что угодно! Только бы перестало выворачивать суставы и скручивать мышцы…

Когда Эр начал уплывать от реальности, слыша только грохот собственного сердца, свист воздуха, входящего в легкие, и рев крови в висках, в карцер вошел Баркью. Казалось, от его поступи содрогается сама земля. Эр лежал на боку, широко раскрыв мутные глаза и стуча зубами. Блисаргон осторожно сел рядом на корточки, взял его за руку.

Эр почувствовал, будто его кольнуло одновременно миллионом игл. На самом деле игла была всего одна. Боль всколыхнулась, как ил на дне озера, и стала оседать. Через пару минут Эр уже понимал, где он, что происходит, и кто находится рядом с ним. Он вздохнул глубоко и отрывисто, как будто после рыданий, и медленно сел, прислонившись спиной к холодной стене. Навалилась тяжелая угрюмая апатия, как всегда после приема Топлива.

— Эр, — вздохнул Баркью, повернув к нему голову и глядя по-доброму (насколько позволяло наполовину механическое лицо), — Ты хоть сам понимаешь, что только попусту теряешь мое время и свое здоровье, и так уже исключительно номинальное?

Эр угрюмо молчал, глядя в пол. Голова была тяжелой и пустой. Но слова Баркью проникали в мозг легко, как нагретый нож в масло.

— Ты же понимаешь, что у тебя нет иного выбора. Сам посуди. Что тебя ждет за стенами «Паноптикума»? То же самое, что и в его стенах, только грязнее, опаснее и не так хорошо оплачиваемо. Тебе все равно придется заняться проституцией. Убить себя ты не сможешь из-за стабилизаторов, а органы рано или поздно кончатся, знаешь ли… Думаешь, я так счастлив, что ношу все это?

Он выразительно пошевелил пальцами механической руки.

— Да и то. Было время, когда у меня не было ничего этого, только обрубки и выскобленные дыры. И неизвестно, что бы со мной сталось, если бы мне не помог в свое время один добрый человек. Как Дэл — тебе.

— Добрый человек! — усмехнулся Эр, скривив губы.

— Он не пристрелил тебя, он позволил тебе взять Топливо, хотя за это может получить нагоняй от Мастера и даже испортить с ним отношения. Он привез тебя ко мне, хотя мог бы бросить в первой же подворотне… — назидательно произнес Баркью, чуть кивая головой, — и ты не понимаешь, как тебе повезло. Что ж, ты нездешний, не знаешь кто такой Мертвая Голова…

— Знаю! — огрызнулся Эр, резко повернувшись к Папе, — Один из тех ублюдков, которые считают, что, раз у них есть пушка, то весь мир у их ног! Посмотрю на него, когда его Мастера укокошат, и ему придется продавать свою жопу ради Топлива!

Блисаргон смотрел на него спокойно, но сурово. Потом произнес:

— Самое главное — не говори этого Дэлу в лицо. Ради твоей же безопасности. А теперь… — он встал и протянул Эру свою живую руку, — Пошли. Тебя надо привести в порядок.

Эр глянул на протянутую руку, как на ядовитую змею, и немного отодвинулся, демонстративно уставившись в угол.

Баркью легонько улыбнулся.

— Эр. Подумай хорошенько. И относись ко всему легче. Просто смирись. Да, жизнь твоя теперь изменится. Но и ты не прежний, правда?