Гонец московский - Владислав Русанов

– А есть люди, – продолжал старик, – наделенные способностью не только разговаривать с тварями лесными, но и оборачиваться в них…

– Это как? – не понял литвин.

– Оборачиваться – значит на время надевать звериную шкуру.

– Превращаться, что ли?

– Можно и так назвать, хотя это неправильно. Превращается в зверя колдун, совершая ритуалы, читая заклинания и принося жертвы. А оборотень просто оборачивается.

– Оборотень? – насторожился Вилкас. – Vilkolakis? – Как обычно, разволновавшись, он перешел на родную речь.

– Тебе ли удивляться? – усмехнулся Финн. – У вас, в Литве да Жмуди, этого добра навалом. Есть там и у меня добрый друг… Про князя Будрыса слыхал?

– Не-а… – мотнул головой парень. – Не слыхал.

– Что, правда? – искренне удивился старик. – Хотя чего уж там… Нелюдимым он завсегда был. Сидит в своем замке, как медведь в берлоге. Да медведь он и есть. Самый что ни на есть медведь.

– Медведь?

– Ага. Косолапый. Причем старинного рода… Ну да не о нем речь.

– А о ком? Или о чем?

– Об оборотнях, юноша, об оборотнях.

– И что ты хочешь мне о них рассказать? – поежился литвин. У него появились нехорошие предчувствия. Очень нехорошие. Да еще взгляды волчьи – янтарные, пристальные, немигающие – добавляли опаски. Невольно закрадывалась мысль: полно, да звери ли это?

– Не бойся, юноша, не бойся. Если бы мои друзья хотели тобой полакомиться…

– А я не боюсь! – перебил Вилкас.

– А вот врать мне не надо! Я же вижу. Конечно, ты не трус. Но здоровая опаска любому человеку присуща, если он, само собой, не полный дурак. Так что стыдиться не надо.

Парень смутился. Крыть нечем. Против такого довода трудно возразить. Он сумел только пробормотать:

– А я и не стыжусь…

– Вот и правильно, – согласился старик. – Не нужно стыдиться и не нужно бояться. Тем паче истинные оборотни никогда не злоумышляют против человека.

– Ну да?!

– Могу поклясться чем угодно. На твой выбор.

– Да не надо…

– Значит, ты мне веришь?

– Ну…

– Я тебя понимаю, юноша, понимаю. Если всю жизнь думал, что вода мокрая, а тебе вдруг является незнакомец и начинает рассказывать, что она сухая и колючая, трудно поверить. Правда?

– Трудно.

– А если подумать?

– О чем?

– О воде.

– А что о ней думать? Мокрая она. Это уж самая истинная истина и правдивая правда. К бабке не ходи.

– Да? – хитро прищурился Финн.

– Да.

– Протяни руку.

– Зачем?

– Не бойся, не откушу.

– Да я и не боюсь.

– Так протягивай!

– На!

Вилкас вытянул руку вперед.

– Не так. Ладонью вверх.

– Вот так сойдет?

– Сгодится.

Старик ловко зачерпнул полную горсть снега и высыпал его парню на ладонь.

– Сожми кулак.

Литвин тряхнул головой. Сморщился – все-таки шишка от удара дубиной давала еще себя знать. Отер руку о штанину.

– Я понял. Снег – это тоже вода. Он холодный, сухой и колючий. Особенно в мороз. Но снег тает и становится водой…

– А потом вода замерзает и становится снегом.

– Значит, правда и в том, и в другом?

– Истинно так, юноша, истинно так. А если сказать точнее, правда может быть разная. Кому какая больше нравится.

– Как это? – удивился Вилкас. – Разве может быть не одна правда?

– Может, юноша, может.

– Не верю…

– Не веришь? Ну хорошо. Представь: волк гонится за оленем.

– Ну…

– Не «нукай»… Лучше думай. Волку хочется жить. Значит, он должен догнать оленя и загрызть его. Так?

– Выходит, так, – пожал плечами парень.

– Но оленю тоже хочется жить. Поэтому он приложит все силы, чтобы от волка убежать. А если получится, и на рога поддеть. Прав олень?

– Прав, конечно.

– А волк?

– Волк?

– Да, волк. Ты не переспрашивай, ты себя на его месте представь.

Вилкас представил. Это было нетрудно, поскольку живот сводило от голода. Он сейчас, пожалуй, и сам за оленем погнался бы.

– Получается, что прав…

– То-то и оно. Вот и выходит, юноша, что правд бывает несколько. Иногда две, иногда больше. Одна бывает только истина.

– А в чем же истина?

– А истина в том, что каждому жить хочется. И волку, и оленю. И с нею не поспоришь. Верно, юноша?

– Верно, – кивнул парень. Что тут возразить? Жить хочется всем.

– Вот и получается, что я прав.

– Тогда, значит, может быть две правды: твоя и моя?

– Может. Конечно, может. Потому что я прожил очень много, а ты – только начинаешь. Ты видишь скорлупу ореха, а я – ядрышко. Не обиделся?

– Чего уж там обижаться… – Вилкас почесал затылок. – На правду не обижаются.

– Обижаются, юноша, еще как обижаются. Особенно если она отличается от твоей. Так обижаются, что за оружие берутся. Про крестовые походы слыхал?

Литвин кивнул.

– То-то же… Там тоже франки с сарацинами не могли определить, чья правда лучше.

– А чья лучше? – наивно округлил глаза Вилкас. Иногда, чтобы получить откровенные ответы, проще дурачком прикинуться, чем умные вопросы задавать.

– А ничья! – неожиданно развел руками Финн. – Вижу, ничегошеньки из моих слов ты не понял. Не за правду надо друг с дружкой драться, а вместе истину искать. Это тяжелее, само собой. Приходится думать, размышлять, а иногда и другого человека выслушать. Куда как проще слышать только себя и соратников. Меч в руку, ногу в стремя, шпоры дал и вперед! Ну да ладно… Отвлеклись мы тут с тобой. Я же не о том рассказать хотел.

Парень пожал плечами. Говори, мол, я слушаю.

И Финн продолжил прерванное объяснение.

Оказывается, в мире существовали так называемые истинные оборотни. Они жили испокон веков. У любого народа, живущего или некогда жившего на земле, есть свои легенды об оборотнях. У иудеев и вавилонян, у греков и латинян, у франков и германцев… Викинги, волки северных морей, рассказывают о воинах, способных надевать звериную шкуру. И в русских сказах тоже. Вспомнить хотя бы Вольгу Всеславьевича.

Как стал тут Вольга расти-матереть,