Год Крысы. Путница - Ольга Громыко

Птица пронеслась над самым лицом Цыки, мазнув ветром по обросшим бородой щекам.

— А чтоб тебя! — Батрак отмахнулся, но куда там — даже кончика хвоста не задел. — Летает тут… дрянь всякая.

Разговор оборвался. Мих еще немного поерзал, закрыл глаза и вскоре начал посапывать, переложив тяжкие думы на плечи приятеля.

Костер притух, звезды стали казаться ярче, а комары — звонче.

Хорошо мольцу — послонялся по стоянке пару дней, а потом ушел. Никто его останавливать, разумеется, не стал — половине народа надоел хуже овода, а другая, вот диво, так в его россказни уверовала, что по семь раз на дню Хольге молиться принялась, ожидая предсказанного конца света. Знаменный уже до сушняка проплевался, что с этим «добровольцем» связался: от подошвы отлипло, а запах остался.

Эх, надо было все-таки послать Сурка лесом… только что уж теперь.

* * *

Наловить тараканов Рыска не успела — Альк вернулся с работы еще раньше вчерашнего, злющий, полуголый и весь в крови Изодранной рубашкой он обмотал правое плечо, но на брусчатке все равно там-сям оставались яркие расплесканные капли.

— Что?! — схватилась за сердце Рыска, позабыв об обиде и мести.

— Забулдыгу одного выкидывал, — огрызнулся саврянин, проходя в дом под полными ужаса взглядами соседей. — А он меня ножом.

— А ты его?!

— Выкинул… Заплатили мне за рубашку, не волнуйся. И за царапину.

Стража за саврянином не гналась, возмущенная толпа тоже. «Значит, не врет», — с облегчением подумала девушка.

— Я за тебя волнуюсь!

— За меня тем более нечего. — Альк шлепнулся на лавку, вытянул ноги на полкухни.

«Царапина» оказалась порезом поперек всего плеча, глубиной в ноготь. Так просто, похоже, не заживет.

— Почему ты к лекарю не зашел?!

— До него было дальше, чем до дома. Они ж все на холмах у целебных грязей сидят, — пренебрежительно фыркнул саврянин. — Чтоб было куда ошибки прятать.

— Давай сбегаю позову!

— Вот еще, из-за такой мелочи. У тебя иголка с ниткой есть?

— Есть, но…

— Тащи сюда.

Жар отнесся к ране куда спокойнее.

— Теряешь сноровку, — ехидно заметил он и без просьб полез шарить на полке, отыскивая бутылку с крепким вымороженным вином. — Что ж увернуться-то не смог, видун?

— Выбор был — по плечу или по горлу. — Альк здоровой рукой взял бутылку, отхлебнул и поморщился. — Сойдет. Кружку еще дай.

— Прочитать тебе молитву во здравие?

— Для начала — себе во упокой. — Саврянин плеснул вина в кружку, бросил туда иголку с ниткой и хорошенько взболтнул. Протянул Рыске: — Зашивай.

— Я?!

— Если б у меня руки из задницы росли, я б и сам дотянулся. Но, к счастью, они у меня в положенном месте.

— А может, Жар?

— Еще чего. Чтоб она у меня вообще отвалилась? — Альк шевельнул пальцами раненой руки.

Рыска нерешительно вытряхнула на ладонь иголку с покрасневшей от вина ниткой. Одно дело рубашку штопать, и совсем другое — по живому телу! Это ж так больно, наверное…

— Но я никогда…

— Вот и научишься.

Саврянин приподнял плечо, заставив края раны сомкнуться. Кровь все равно продолжала подтекать, разноцветными пятнами — алое, бурое, вишневое, — заляпав руку и полспины. Вытирать было бесполезно, кровить начинало с удвоенной силой.

— Шей давай, — поторопил Альк. Загар не скрывал его бледность, а подчеркивал, став сероватым. — Пугаться потом будешь.

Рыска закусила губу. За молодыми бычками на хуторе нужен был глаз да глаз — то, вскачь сорвавшись, на сук налетят, то один другого рогом пропорет, всерьез или играя. Но у бычков шкура толстая, и то так брыкались, что за все четыре ноги привязывать приходилось, и еще двое батраков с боков налегали. К тому же тогда Рыска только глядела, а не шила!

Саврянин держал руку совершенно неподвижно, и от этого было еще страшней.

— Сильнее, сильнее стягивай, — шипел он сквозь стиснутые зубы. — Не носки штопаешь…

Проступившая на спине испарина собиралась в капельки и точила дорожки в кровяной корке. Альк чуть сменил позу — края раны шевельнулись, из незашитого плеснуло, — побледнел еще больше и глухо застонал.

Девушка испуганно замерла с поднятой иглой:

— Еще три стежка осталось. Потерпишь?

— Мой ответ что-то изменит?!

Когда Рыска закончила, вид у нее был немногим краше Алькова. Хорошо хоть Жар задержался и помог с перевязкой и уборкой; правда, потом парню пришлось так мчаться в молельню, будто за ним гнался сам Саший.

— Сойдет, — сухо бросил Альк вместо благодарности и, с усилием поднявшись, пошел в свой запечный закуток.

А у Рыски руки дрожали до самой ночи.

* * *

Утром плечо опухло и покраснело. Саврянина лихорадило, но он, не проронив и слова жалобы, встал, как обычно, окатился водой у колодца, сам сменил повязку и оделся. За стол сел — однако, едва понюхав яичницу, скривился и отодвинул тарелку:

— Квасу лучше налей.

— Может, не пойдешь сегодня никуда? — сочувственно предложила Рыска. — Отлежишься?

Альк в несколько жадных глотков осушил кружку и поднялся:

— Из-за какой-то царапины?

— У тебя же жар!

— У тебя тоже. Вон сидит лыбится.

— Я имела в виду…

— Все, я пошел. — Белокосый небрежно сгреб мечи за ремень ножен, закинул за плечо и вышел.

— Ну и что нам с ним делать? — жалобно обратилась Рыска к Жару.

Вора больше тревожило другое.

— Зачем он оружие с собой взял? До сих пор же голыми руками обходился.

— Рука-то у него одна осталась.

Друг все равно недоверчиво покачал головой:

— Не потерял же, а ранил. И он левша.

— Все равно — меньше лезть будут, если его с оружием увидят. — Рыске, напротив, было поспокойнее, что Альк ушел не с голыми руками.

— Разве что, — нехотя согласился Жар, в отличие от подруги зная, что мечом можно припугнуть только безоружного, трезвого, а вооруженная пьянь еще больше нарываться станет, желая доказать, что она круче. Парень даже пораньше из молельни отпросился, если вдруг Рыске опять помощь с этим ходячим несчастьем понадобится, — но Альк вернулся в обычное время, с виду целый, только осунувшийся, будто на нем весь день пахали. Даже о порог споткнулся, чего с ним отродясь не бывало.

— Дай я погляжу, что с рукой! — тут же кинулась к нему девушка.