Колючка - Интисар Ханани

– Так и есть. Я прекрасно знаю, почему работа на конюшнях предпочтительнее дворца.

– Тогда помогите мне понять, ради чего возвращаться. Я вижу здесь только ложь, притворство и… опасность.

– Я мало что еще могу предложить.

Кестрин облокачивается на кресло, склонившись над спинкой. Несколько прядей выпали из тугой прически и легли узором теней на его лоб. Он выглядит усталым, измотанным до предела. Гаснущий очаг бросает на его черты последние отсветы тепла, наводящие на мысли о последних проблесках жизни в лице умирающего.

– И все-таки? – Мой вопрос выходит почти умоляющим.

– Если не годится ни власть, ни благополучие, ни положение, ни посильная защита, ни моя личная забота о восстановлении справедливости, – он поднимает голову и смотрит мне в глаза, – то что вообще остается?

Должно же быть что-то еще в жизни здесь – в его жизни – кроме всего названного? Но покуда он сам этого не видит, не сможет предложить и мне.

– Я не могу ответить вам на это, заид.

– Да, – соглашается принц, не отводя взора. – Понимаю.

Он отступает на шаг и криво усмехается:

– Я никогда больше не стану относиться к яблочным пирогам по-прежнему, вериана.

Я натягиваю на лицо подобие улыбки:

– Да уж, постарайтесь. И если придумаете, как добиться преданности без этих пирогов…

– Не думаю, что смогу. Я слишком долго живу при дворе.

– Возможно, вам стоит прийти и поработать у гусей, – предлагаю я шутливо. – Их можно ненадолго приманить лакомством, но забывают они его тоже легко. Очень наглядный урок.

– Пожалуй, нанесу визит.

– Хотелось бы посмотреть, как они вас примут, – откликаюсь я, прекрасно понимая, что такого точно не увижу никогда. – Уже поздно, заид, а мне работать с рассвета. Позволите откланяться?

Я шагаю к дверям.

– Плащ, верия. – Кестрин указывает на переброшенную через спинку кресла одежду.

Я качаю головой:

– Он не мой. Не стоило и вовсе его принимать.

Принц морщится:

– Плащ – не яблочный пирог, если речь об этом.

– Нет?

– Вы же мерзли. Я видел вас однажды издалека на верховой прогулке. Видел, как вас треплет ветер. И снова почувствовал, как вам холодно, в день, когда умер ваш конь. – Он берет одежду с кресла и несет мне. – Возьмите его, верия. Если не хотите носить, отдайте кому-нибудь. Только не возвращайте.

Я неловко принимаю плащ.

– Как пожелаете.

– Это едва ли. – Он проходит мимо меня и отпирает дверь. – Идите с миром, вериана.

Я склоняю голову и молча выскальзываю наружу.

Матсин с непроницаемым лицом ждет в коридоре. Я следую за ним лабиринтами галерей к маленькому дворику, где меня, по его словам, ожидает карета. Повернув в очередной коридор, я бросаю взгляд в затейливо украшенное зеркало на стене напротив. Великолепное, высокое и блестящее, обрамленное золотом и серебром. Отражение в нем бледное, в белесом саване, с волосами и глазами черными, как ночь…

Я встаю как вкопанная, прикипев взглядом к зеркалу. Сердце громом грохочет в ушах. Но нет, теперь на меня смотрит лицо, с которым я давно сжилась, – обветренные губы, загорелая кожа, непослушные рыжие волосы.

– Верия?

Я смотрю в глубь зеркала и ищу видение, мелькнувшее мгновение назад. Ищу Даму. И даже не находя, все равно знаю – она наблюдает. Что из произошедшего между мной и Кестрином – ее игра? И не сыграла ли я ей на руку?

Матсин переводит взгляд с меня на зеркало.

– Что-то не так, верия?

Я мотаю головой и продолжаю путь на неверных ногах.

– Ничего. Пойдемте дальше.