Радужная топь. Избранники Смерти - Дарья Зарубина

Сердце колотилось, точно обезумело. Обступила холодная тьма, и во тьме этой загорались разноцветными огоньками последние искры чужой жизни. Огоньки налетали на Агнешку, жалили и таяли, растворяясь во тьме.

Эльжбета не умирала, она уже была мертва, во всяком случае, тело ее, и ум, и душа, все уже распалось, как пересушенная ромашка, на блеклые лепестки. Тело — тлению, ум — забвению, душа — Землице на покаяние. И только сила, крепкая, молодая золотничья сила, бродившая еще в мертвом теле, не желала успокоиться, противилась вторжению чужой души, не хотела подчиниться.

Да только не из кротких овец была лекарка Агнешка. Знала она, что там. За тьмой, за жадными обжигающими огоньками уходящей силы теплится жизнь, которая ей поручена.

Агнешка протянула ладони, позволив блуждающим огонькам впиться с них, приникнув в жажде живого тепла, и скоро руки ее засияли, словно солнцем облитые. Боль затопила все существо лекарки. На мгновенье показалось ей, что останется она тут навсегда, в мертвой темноте сознания Эльжбеты.

Агнешка закричала и рванула на себя темный полог, словно ткань с веревки, и мир обрушился на нее светом, звуком, разрывающей мукой. И в невыносимом этом аду, словно призрак, не облик — тень облика, явился князь Владислав. Склонился, заглянул в глаза.

— Принимай, князь, — выдохнула Агнешка чужими губами. Сосчитала в уме до трех и выдохнула резко и шумно. Глубокий вдох, резкий выдох, вдох, выдох. Тело Эльжбеты поддалось, начало оживать, почувствовала Агнешка, как кровь бросилась тайными своими путями. И тотчас вспомнило тело, отчего так больно ему, так тягостно, отчего такая мука и страдание. Вспомнило, потянуло струны утробные вниз, силясь вытолкнуть наружу того, кого уж приговорила судьба.

Агнешка сосредоточилась на том, чтобы дышать. Только и твердила себе, криком прогоняя страшную муку: «Раз-два-вдох, три-четыре-выдох».

Князь то мялся в ногах у роженицы, то тянулся рукой к ее голове, но не касался, не знал, как быть. А ну как завертит Бяла его силу даже через Эльжбетино тело, и всем тогда конец придет.

Не стало сил дышать. Сковало все тело мучительной судорогой. Агнешка, забыв об осторожности, вцепилась в руку князя, закричала.

Едва успел он вырваться из страшной ее хватки и принять младенца. Агнешка без сил уронила голову на подушки, закрыла глаза, позволив навалиться вновь безоглядной мертвой тьме, теперь без единого огонька. Она опустилась на бархатное дно тьмы, сжалась в комок тянущей боли, обняла руками колени и замерла, слушая, как все тише бьется сердце, уж и не понять, ее или Эльжбеты. Так хорошо ей стало, так покойно, что не хотелось двигаться. Таял в памяти земной мир с его тревогами и страхами, а может, сама Агнешка таяла, уходила, словно вода в песок, в глухую мягкую тьму.

Но тут укололо, ужалило, опалило лоб алым огоньком. Агнешка сонно отмахнулась от него, но назойливый злой светляк не желал отступить, вновь сунулся в лицо, ожег губы алым пламенем.

Девушка присела, огляделась, ища паскудника, чтоб прихлопнуть, но алый огонек вновь обхитрил ее и ужалил в щеку.

Агнешка поднялась, разозленная гадким светлячком, сделала шаг — достать его. Но огненный надоеда отпрянул, поманил за собой. И вдруг вытянул к ней длинный красный луч и, уцепив за протянутую вперед руку, поволок куда-то вперед-вперед, пока темнота не распахнулась, как полог шатра, вытолкнув ее на ослепительный свет.

— Ханна, — тихо позвал кто-то. Она в изнеможении скрючилась на полу, с трудом открыла глаза.

Князь сидел рядом, тяжело привалившись к стене. Прямо на полу, на кое-как расстеленной новине лежал, тихо пища, младший Князев сын. Бледный до синевы, сморщенный, но живой. Сам князь выглядел не в пример хуже — щеки его запали, под глазами залегли темные тени, губы побелели. Всюду вокруг них, на стенах, на постели, где лежала мертвая Эльжбета, на лавках и сундуках — всюду виднелся игольчатый слой инея. Вода в лоханях покрылась льдом, и младенец лежал неомытый, со следами материнской крови.

— Зачем коснулся, князь? — хрипло выдавила из себя Агнешка.

— Зато дозвался тебя, Ханна. Неуж думала, я тебя оставлю. — Он потянулся к ее волосам, погладил тихо, осторожно.

В дверь постучали опасливо.

— Батюшка князь, — раздалось из-за толстой створки. — Кончилась ли княгинюшка-то?

Голос был старческий, угодливый, но говорил старик с достоинством. Не станет такой без позволения входить, да и другим не велит.