Последний адмирал Заграты - Вадим Панов

— Чего разлегся?!

ИХ бьет алхимика ногой, заставляет подняться и тащит к повозке.

Грохот.

Лошади, не разбирая дороги, мчатся по улицам Хусса. Люди разбегаются. Бабарский пьет успокоительное и говорит, что такого дурака у него в компаньонах давно не было.

У Мерсы начинается истерика.

Спорки догнали повозку у сферопорта. Ну, не у самого порта, а у южной его окраины, где строения Отлитого Хусса плавно перетекали в официальные пакгаузы, а призванные следить за порядком пограничники лишь надували щеки да подсчитывали полученные от контрабандистов цехины. Да и не догнали их спорки — Бабарский сам остановился в условленном месте и подождал помощников. А когда нечистые подошли, коротко поинтересовался:

— Слим?

— Всё. — Ему ответил тот, что принес сумку.

Арбитр.

Второй, повесив дробовик на плечо, мрачно стоял сзади. Мерса его узнал: именно этот мордоворот наступил ему на руку. А перед тем — сбил с ног.

«Оказывается, он меня защищал…»

Подумал равнодушно, отстраненно. Подумал так, словно не его жизнь только что подвергалась смертельной опасности. Подумал и отвернулся.

— Твои люди?

— Минус один.

— Мне жаль.

— Это работа. — Спорки жестом показал, что приносить соболезнования не требуется, и предложил: — Посчитаемся?

— Охотно.

Бабарский спрыгнул с козел, и они с нечистыми отошли к задней части повозки. Говорили негромко, без надрыва, не спорили, а обсуждали. Вскоре подъехала еще одна телега, Андреас понял, что на нее перегружают часть ящиков, но даже не обернулся. Продолжил сидеть на козлах, уставившись невидящим взглядом в лошадиные хвосты и размышляя над чем-то.

«Олли, ты идиот!!!»

Из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

— Спорки считают, что это Слим убрал папашу, — жизнерадостно поведал ИХ. — Или сам грохнул, или нанял кого.

Нечистые остались там, в Хуссе, в обители порока, о существовании которого Андреас даже не подозревал. Пограничники Бабарскому лишь подмигнули, под брезент не полезли, и теперь повозка медленно тащилась к пятнадцатой мачте, законопослушно не съезжая с проложенных по территории порта дорожек.

— Умный мальчик, но дурак, — продолжил ИХ. — Совершенно не разобрался в принципах Омута, а всё туда же — за большими деньгами. Провинция!

— И что теперь? — угрюмо спросил Мерса.

Себя спросил, только себя. Однако Бабарский охотно поддержал разговор:

— Теперь всё хорошо. Спорки сообщат Умному Зуму, что нас пытались кинуть, а поскольку Большой Флим вне игры, золото поступает в распоряжение обиженных: двадцать тысяч нам, двадцать — Зуму и десять — спорки. Сделка закрыта. — ИХ помолчал. — Поскольку на слитках стоит клеймо казначейства, я продам их за пятнадцать или семнадцать, и «Амуш» будет обеспечен финансированием почти на год. А векселя я в другом месте пристрою, желающие найдутся.

Вот и всё: сделка закрыта. Ни слова об опасности, ни капли сожаления о покойниках. Сделка закрыта. Не первая и не последняя. Андреас почувствовал нарастающее раздражение:

— Получается, мы их ограбили.

Пока ехали, Бабарский в общих чертах изложил алхимику происходящее, и теперь услышал первое мнение. С которым не согласился:

— Мы пытались выжить, Энди, мы были готовы к честному сотрудничеству. А Слим всё испортил. И тебя, между прочим, едва не угробил.

Шальная дробина чиркнула алхимика по плечу в самом начале боя. Кожу распахала не сильно, однако тельник оказался безнадежно испорченным. Когда у Мерсы закончилась истерика, Бабарский кое-как наложил повязку и накинул Андреасу на плечи легкий плащ. А еще посоветовал зайти к Хасине.

— Болит?

— Нет. — Мерса мотнул головой, но тут же поправился: — Терпимо.

— Поздравляю с боевым крещением.

«Да пошел ты!»

На душе у Андреаса было противно. Мерзко, холодно и противно. Тоскливо было на душе у Андреаса, тоскливо от всего. От того, что Оливер с такой легкостью согласился принять участие в незаконной сделке. От того, что не посоветовался и даже не поставил Андреаса в известность. От того, что в него стреляли. И от того, что он, оказывается, изготовил дымовые бомбы, а значит, готовился к драке.

Противно было от понимания, что он, Андреас, совсем не знает Оливера.

— Как ты с ним уживаешься?

Бабарский догадался, о чем думает Мерса. Догадался, и вопрос свой, очень-очень личный, задал очень-очень мягко. Если и не как друг, то уж точно как тот, кому небезразлично.

Андреас вздохнул.

— С трудом… Ты даже представить себе не можешь, как это страшно: не помнить изрядную часть собственной жизни. Не помнить, что делал, с кем знакомился, кому что обещал… Несколько раз я просыпался в постелях с незнакомыми женщинами, три раза был крепко избит, а однажды он вообще увез меня на курорт…

— Что же в этом плохого?

Мерса покачал головой:

— Знаешь, ИХ, у Олли есть поговорка: «Все живут один раз, а я всего лишь половину». И я до сих пор не нашел, что ему ответить.

— Если не знаешь, что ответить, хотя бы прислушайся.

«К поговорке? К Олли? К его идиотским идеям?»

Андреас усмехнулся.

— У меня своя голова на плечах.

— Твоя ли?

— Иногда моя.

— Вот и подумай ею, пока она твоя.

— О чем?

— О том, что она не всегда твоя, Энди. И тот, кто ею иногда пользуется, — тоже человек. А самое главное, тот человек — это ты.

Да, человек. Да, это он. В этом Андреас никогда не сомневался, но и радости особой не испытывал. Потому что одно дело — не знать Олли и совсем другое — не знать себя.

Но думать об этом Мерса не хотел. Не нравились ему эти мысли, и выводы, к которым они вели, тоже не нравились. Слишком уж неприятными они были.

Вместо этого Андреас посмотрел на суперкарго и спросил:

— Зачем ты меня взял, ИХ? Я думаю, ты сам умеешь проверять слитки. И у тебя наверняка есть гоглы. А если и нет, ты мог бы позаимствовать из лаборатории. Зачем ты меня взял?

Повозка остановилась у мачты. С последней площадки замахали руками, и вниз отправилась большая группа — человек десять, не меньше, — цепарей. Сажать «Амуш» никто не станет: зачем привлекать к себе внимание? А потому десятикилограммовые ящики отправятся на цеппель пешим ходом. В мозолистых руках цепарей Помпилио.

А Бабарский слез с козел, погладил ближайшую лошадь по крупу, потом посмотрел на Мерсу и ответил:

— Мы на тебя смотрим, Андреас. Мы все на тебя смотрим.