Тевтонский крест - Руслан Мельников

Кхайду поморщился, но все же процедил сквозь зубы:

— Говори. Если тебе есть что сказать.

— Я прошу не за свою никчемную жизнь, непобедимый хан, — смертник кое-как совладал со своим голосом и старался по возможности сохранять достоинство, — а за своего господина тысячника Шонхора. Он никогда не слыл трусом. А под Вроцлавом мой господин отправил на штурм своих воинов, почти не оставив при себе охраны. И именно в этот момент его хотели пленить. Если бы мы не отступили за осадный частокол…

— И для тебя, и для твоего господина было бы лучше, если бы вы этого не сделали, а просто отбили атаку, как и подобает воинам народа великого Темучина, — сурово произнес Кхайду. — В том бою даже старый мудрец из Китая повел себя достойнее, чем вы. А ведь он ученый муж и вовсе не обязан ввязываться в сражения.

— Непобедимый хан! У нас не было иного выхода! Лесные разбойники пробились к моему господину. Один из них, которого я почему-то вижу сейчас здесь, сорвал с его груди неприкосновенную пайзцу.

— Если твой господин позволил сделать это, значит, пайзца была дарована недостойному. Все.

Хан взмахнул рукой. Из-за его спины выступил крепкий хмуролицый воин с длинной тяжелой дубиной в руках. Воевать с такой оглоблей несподручно, биться в палочном бою Божьего суда — тоже. Но вот…

— Палач, — прошептал Бурангул. Дмитрий тихонько присвистнул:

— Так он что же, этим самым ослопом хребты ломать будет?

Ему не ответили. И так все было ясно.

— Непобедимый хан! — еще раз воззвал нукер без особой, впрочем, надежды. — Я прошу по…

— Замолчи! — Разъяренный рык пронесся над освещенным кругом. Нет, это не хан потерял терпение. На своего подчиненного орал сам тысячник Шонхор. — Перестань позорить себя и меня, сын пса, и прими смерть достойно.

Нукер осекся на полуслове, уткнулся лицом в землю. И стал первой жертвой палача. Описав широкую дугу, дубина врезалась в спину воина. Вскрик и треск. Хруст человеческого позвоночника был сродни звуку, что издает в тишине леса толстая, но подгнившая ветка под лошадиным копытом.

Еще удар, еще крик, еще омерзительный хруст.

А вот третий нукер даже не вскрикнул.

Человек с дубиной перебивал позвонки с одного удара, оставляя жуткие, но почти бескровные вмятины на спинах. И со степенностью профессионала шел к следующей жертве.

Нет, все это уже слишком.

— Непобедимый хан! — Бурцев шагнул вперед, раздвигая факельщиков.

Два кривых клинка мгновенно скрестились у него под подбородком, преградив путь. Собственной шеей Бурцев ощутил, насколько хорошо отточены изогнутые лезвия.

Теперь все смотрели только на него. И воины за оцеплением из огня и обнаженного металла, и факельщики, и свита хана, и сам хан, и приговоренные к смерти. Даже палач, прервав размеренную работу, озадаченно обернулся на его голос. Только три человека с перебитыми спинами глядели куда-то в ведомую им одним даль. Они еще были живы. Но им было уже все равно.

— Непобедимый хан! Прошу слова!

Брови Кхайду чуть приподнялись. Потом сдвинулись. И все же хан кивнул бывшему полонянину.

Сабли, впившиеся в горло Бурцева, недовольно скрежетнули друг о друга, расползаясь в стороны. Он тронул шею рукой. Кровь. Располосовали-таки кожу, бусурмане. Ладно, могло быть и хуже.

— Что ты хочешь сказать мне, русич?

— Только одно, непобедимый хан. Ты казнишь воинов, которые храбро бились под Вроцлавом. Я могу засвидетельствовать это.

— Храбро? — По губам хана скользнула недобрая улыбка. — Если ты, русич, и твои польские друзья не полегли там все до единого, значит, недостаточно храбро. Если пайзца Шонхора оказалась у тебя, значит, недостаточно храбро. Если сгорели мои осадные орудия и вся зажигательная смесь, значит, недостаточно храбро. Это должно быть ясно даже глупцу!

Последнюю фразу Кхайду выкрикнул, обращаясь уже ко всем собравшимся. Оратор, блин…

Обратно за факелы Бурцева втянули четыре руки — Дмитрий и Бурангул неодобрительно качали головами.

— Дурень, ты в своем уме? — Русский десятник таращил глаза и раздувал ноздри. — Ишь, чего удумал. Лезть в круг и перечить хану. Ты ж сам за малым в том кругу не остался. Казнили бы тебя под горячую руку — и дело с концом.

— Считай, что тебе повезло, — поддакнул Бурангул. — Отделался царапиной на шее, а мог бы и головы лишиться. Ты ведь не знатный нукер, хребет ломать тебе не станут.

Кхайду тем временем вглядывался в лицо опального тысячника. Палач растерянно переминался рядом. Приказа продолжать казнь он не получил.

— Встань, Шонхор! — наконец приказал хан. Тот медленно поднялся. Глаза не выражали ничего. Абсолютно.

— За тебя просят уже второй раз, Шонхор. И знаешь что? Если хочешь, я сохраню тебе жизнь.

Осужденный побледнел.

— Я могу поступить по примеру предков, с позором изгоняющих трусов в Великую Степь. Ты волен уйти из лагеря, Шонхор. Ты пойдешь пешком, без лошади. У тебя не будет оружия и доспехов. Только колчан, набитый конским навозом вместо стрел. Жители войлочных кибиток всюду станут встречать и провожать тебя плевками. Так что ты выбираешь? Позорное изгнание или бескровную смерть?

Тысячник не ответил. Он просто лег на землю у ног палача.

Кхайду кивнул. Дубина взлетела вверх и опустилась. Еще один хрусткий звук нарушил тишину.

Бурцев поймал взгляд угасающих глаз, обращенных в его сторону. Жизнь человека с перебитым позвоночником угасала слишком медленно.

— Нет больше желающих вступиться за тех, кто заслуживает смерти? — Кхайду-хан оглядел толпу.

Толпа молчала. Факелы чадили. Палач работал. Скоро все было кончено.

— Надо отдыхать, — проговорил Бурангул. — Идемте.

— А как же они? — Бурцев растерянно указал на казненных. И еще живых.

— Они умирают. Не сразу, но скоро. Тела их оставят на съедение зверям и птицам. Не стойте долго возле этих тел, русичи. Здесь слишком много плохой смерти. Надо отдыхать…

Впрочем, толком отдохнуть не удалось никому. Под утро о Шонхоре и его воинах забыли напрочь. На лагерь напали поляки…