Плюс на минус - Андрей Уланов

– Лена…

В следующий миг она закусила губу – и прижалась, приникла всем телом, и каждая выпуклость-вогнутость оказалась именно там, где надо, словно мы были частями какого-то сложного знака, типа инь-ян, и вот наконец сошлись, соприкоснулись… вошли друг в друга и слились. Две такие разные половинки, внезапно ставшие одним целым.

Она была такой маленькой – словно котенок, свернувшийся на груди у хозяина. Теплый, пушистый, уютный. И одновременно – очень большой, потому что я, как ни старался, не мог коснуться ее всю, везде и сразу. Мою девушку… мою женщину… любимую…

– Да-да-да-да-да-а-а-а…

Это было похоже на бой. Не киношный, с рваньем тельняшки, а тот, реальный, смертный– когда встаешь молча, ведь лишь одно в голове и некогда отвлекаться на вопли… просто ты выкладываешься весь, без остатка. Так, что становится уже все равно, жив ты или убит.

Потом… кажется, потом, уж не знаю как, мы упали с кровати. К счастью, Лена была на мне, сверху… и осталась там… да так, что в какой-то миг я подумал: вот щас пробьем на фиг пол и свалимся… Федьке на голову.

Еще потом… мы снова оказались на кровати, не помню как. Помню, что я уже начал уставать. А вот Ленка – нет! Впрочем, и я быстро осознал всю глубину своего падения, тьфу, заблуждения, и мы снова приступили к изучению друг друга – только теперь уже более вдумчиво, не торопясь… первые секунд пятнадцать, а затем снова будто сорвались с цепей.

– Лена-а-а-а-а…

Ты очень красивая… особенно, когда улыбаешься… твоя улыбка – это как маленькое солнышко, золотой луч, прорвавшийся сквозь осеннюю серость обыденности. Мое маленькое солнце…

…я очень-очень постараюсь, чтобы твоя улыбка…

Накатило, захлестнуло, и я исчез, и она – тоже, не осталось меня-ее, а только «мы».

…Я хочу быть с тобой, всегда. Нет, не так: я хочу быть тобой – всегда!

И хрен кто нас разлучит.

Я лежала возле спящего Сани, смотрела в темноту и пыталась понять, что это было.

Нет, в моей жизни, конечно же, были мужчины и до него. Целых двое, что позволяло мне гордо говорить о них во множественном числе. Они исправно ухаживали за мной по несколько месяцев, безуспешно пытаясь испортить мою фигуру тоннами шоколада и превратить квартиру в филиал ботанического сада, знакомились и знакомили с родителями, водили в рестораны, кино и на вечеринки к друзьям, обещали звезды с неба и смущенно просили подождать у круглосуточной аптеки. Короче, все было исключительно пристойно, не отягощая мою совесть муками, подобными сегодняшним.

Кошмар какой-то! Тихий ужас! Что это на меня нашло?! И нечего пенять на алкоголь, я моментально протрезвела от первого же Саниного поцелуя. Вот так, очертя голову, кинуться в объятия почти незнакомого мужчины, который к тому же мне абсолютно не нравится! Ну хорошо, просто не нравится…. Ладно, нравится, но совсем чуть-чуть! Я всего лишь нуждалась в утешении, а он подло этим воспользовался! Причем два раза! Дура я, ду-у-ура, прос… продажная женщина! Нет, хуже – те делают ЭТО за деньги, а не повинуясь секундному… э-э-э… часовому импульсу! А что будет утром?! Я же ему в глаза посмотреть не смогу! И себе не смогу, и маме родной, и подругам!

Серый кот беззвучно вскочил на комод напротив кровати, вопросительно сощурил желтые глаза.

Я осторожно высвободила руку из-под одеяла и показала Федьке кулак с оттопыренным большим пальцем.

– Проволоку-то экономь, ага?

– В смысле «экономь»? – не поднимая головы, ворчу я. – Мы, блин, растяжки вешаем или шары на елку? Как Пашка мне показывал, так и кручу.

– Не знаю, чего тебе взводный показывал, – раздраженно говорит Серега, – но моток этот последний, так что учитывай.

– Угу.

Судя по голосу, Серега здорово нервничает. Да и мне самому, если честно, тоже не по себе. А все из-за этого клятого тумана – видимости метров на семь-десять от силы, вдобавок он еще и звуки скрадывает.

– Ну скоро ты?

– Щас…

Я заканчиваю привязывать свободный конец проволоки к чеке. Ставлю на землю – грунт мягкий, остро заточенный колышек легко протыкает дерн, уходя вниз. Да, пожалуй, самое то – есть небольшой провис, ну так он и должен быть. Еще вот листиков понакидаем, и готов очередной сюрпризец для того, кто, гуляя по тропам в «зеленке», будет невнимательно смотреть под ноги.

Когда зеленый ребристый корпус гранаты окончательно исчезает под желто-красным опадом, я выпрямляюсь, и как раз в этот момент из тумана впереди беззвучно проявляются темные фигуры. Одна, две, три… пятеро! Бороды, камуфло чужой расцветки… Б…!

Они тоже не ждали этой встречи, первый миг – это взаимная оторопь. Но мой «калаш» на плече, а Серега – вот придурок! – когда привязывал свой конец проволоки, закинул автомат на спину и так и не достал обратно. А их стволы были наготове, и когда чичи понимают, они дружно начинают скалиться улыбками.

…! …! …!

Прыгнуть? За дерево? Патрон у меня дослан, предохранителем щелкнуть и… но рядом из деревьев лишь хлипкая осинка, от пяти автоматов за ней даже мышь не укроется. …, Серега, ну куда ж ты смотрел!

Решение вспыхивает неожиданно и ослепительно ярко, будто сигналка посреди ночи. Я опускаю глаза…

… и что есть сил бью ногой по растяжке.

Только вот бить приходится с неудобной левой. Нога скользит, я с размаху опрокидываюсь на спину и, глядя на ворох взметнувшихся листьев рядом, вижу, что промахнулся. Слишком хорошо замаскировал. А ударил по касательной, задев лишь проволоку, и граната, вместо того чтобы улететь к чичам, по-прежнему торчит здесь… но уже без чеки.

…!

Чичи явно не поняли, в чем дело, и мое время еще не кончилось – запал эфки горит четыре секунды, целая вечность. Схватить, бросить…

Я знаю, я точно знаю, что нужно сделать, но мышцы словно окаменели, не шевельнуть рукой… не могу… не могу! …!

За окном уже светало, однако вставать с петухами мы вроде не собирались, поэтому неурочная побудка меня не обрадовала. Да еще такая.

В прошлый раз было то же самое – спящий Саня начал мотать головой, дыхание становилось все более частым и хриплым, глаза быстро подергивались под закрытыми веками. Потом парень стиснул кулаки и подтянул их к груди, заскрипел зубами, забормотал что-то невнятное, изредка прорывающееся отрывистыми, на удивление четкими матерными словами. Еще минута-другая – и он заорет дурным голосом, забьется, будто в эпилептическом припадке… и проснется с таким искаженным лицом, словно в его расширенных зрачках еще отражается заглянувшая в них смерть.