Шолох. Теневые блики - Антонина Крейн

— Разве ж это здорово — когда тебя заставляют?

Дахху потряс головой:

— Неважно. Если люди уйдут — я снова останусь один. И вдохновение исчезнет. Пусть уж лучше мало сплю и локоть немеет — физические неудобства ерунда по сравнению с возможностью творить.

Друг, будто закрываясь, скрестил руки на груди и высоко поднял подбородок. Поза защитная и агрессивная одновременно, мол, не подходи — укушу. Я покачала головой:

— Дахху, это какой-то бред. Возможно, по ночам к тебе действительно приходят некие люди и показывают во всей красе будни Срединного государства. Допустим, что все показанное ими — правда, и ты теперь обеспечен материалом для энциклопедии. Также допустим, что они проделывают все эти непростые махинации из чистого альтруизма — пусть современные шолоховцы больше знают о своем прошлом! У меня, кстати, появился новый знакомый, который тоже очень ратует за эту идею. Так вот, все это само по себе может быть замечательно и удивительно, но сказанные тобою фразы о том, что ты «ждал сигнала», чтобы пойти навстречу к мечте, а теперь, типа, рад, потому что с тебя сняли ответственность — это идиотизм. Ты совсем с дуба рухнул? Ты сам всю жизнь говорил: хочешь — делай. Мечтаешь — пытайся. Попытайся один раз, второй, попытайся десятый и двадцатый. Будешь падать — вставай и иди вперед. По барабану, сколько раз ты терпел крах — значение имеет лишь то, сколько раз ты встал, чтобы двигаться дальше. И вот ты говоришь мне, что, оказывается, ждал некоего знака свыше, чтобы начать писать «Доронах». Ладно, окей, в итоге все-таки начал, якобы с потусторонней подачи. Неважно. Но теперь ты вцепился в эти сны, как в единственный гарант того, что ты будешь писать дальше, что будешь исполнять свою мечту. Что это за долбанный бред такой, я спрашиваю? Ты должен делать то, что любишь, не ради каких-то там сновиденческих чуваков, а ради самого себя.

— Я не хочу ничего делать ради самого самого. Я не такой человек, — напыжился Дахху.

— Ага, отлично, а какой ты человек?

— Я хочу помогать.

— Кому ты помогаешь в данном случае?

— Я же сказал: людям из снов. С моей помощью они могут рассказать свою историю.

— Почему ты тогда не попросишь их немного сбавить темп, раз вы движетесь к общей цели? Объясни им, что еще немного — и ты сдохнешь от истощения. Хотят «рассказать историю» — пусть не изнашивают почем зря инструмент, — ехидно развела руками я.

Дахху побледнел:

— Я не могу им диктовать.

Я сощурилась и чуть-чуть придвинулась к матрасу:

— Интересный поворот. Не можешь — значит, уже пытался?

Дахху нервно потеребил шарф:

— Слушай, это не важно. Важно, что благодаря ночным видениям я за несколько дней продвинулся так далеко, как не надеялся продвинуться и за год.

— Дахху, пожалей себя. Если сейчас сны доводят тебя до ручки, смущают разум — к праху эти сны! Ты же лекарь. Выпей отвар, который убирает из дремы видения, и спи нормально. Просыпайся — и нормально работай над «Доронахом».

— Я не могу послать их «к праху», как ты выражаешься.

Дахху залпом допил чай и с грохотом поставил чашку на пол. Отвернулся. В голосе его сквозило едва сдерживаемое раздражение. Какое-то смутное подозрение мелькнуло у меня в голове.

— Дахху, ты что, боишься этих неведомых ночных придурков?

Друг вспыхнул:

— Я не боюсь их! — и сразу же завращал глазами, как пойманный на горячем преступник. И немного отодвинулся, хотя нас и так разделяли добрых два метра.

Я покачала головой:

— Ври больше. Я знаю тебя почти восемь лет, семь из которых мы спали в соседних комнатах и перестукивались по ночам. Я утешала тебя, когда ты рыдал над смертью собаки в поэме Локспира, а ты помог мне выскрести из волос тысячу и одну колючку, когда я побегом спасалась от неудачного свидания. Я помогла тебе сбрить непрошенную бороду в районе шеи, потому что ты боялся пораниться, а ты получил в глаз за грубость, сказанную мной торговцу вина, не захотевшему продавать его малолеткам. Мы ждали, пока заснет Кадия, чтобы залезть на крышу и поговорить о вещах, о которых она не любила говорить — о безответной любви, о смерти, о надрывных стихах, о том, что вкуснее всего пожухшие яблоки, и что самое страшное в жизни — остаться без цели. Мы, дрожа от ужаса, прыгали в Море Мертвецов с высокой серой скалы и вместе ходили на могилу твоих родителей. Мы придумывали идиотские ритуалы, чтобы набраться удачи перед важными делами, и отчаянно презирали тех, кто не верил в дружбу «М» и «Ж». А теперь ты утверждаешь, что я неверно оцениваю происходящее с тобой? Да, в начале я этого не поняла. Но сейчас видно — ты в плену страха, Дахху. Ты боишься.

— Пусть так. Какая разница. Кто бы ни были эти, как ты выразилась, «чуваки» — я осознаю их власть надо мной. Мне страшно, ну и что? Единственный способ побороть свой страх — идти прямо на него.

— Глупости! Как я уже говорила, в твоем случае источник страха с полпинка убивается снотворным.

— И вместе с ним исчезнет мое вдохновение, мой стимул.

— Дахху, побойся неба! Ни у каких чужих людей, из мира реального или мира снов, нет власти над твоим талантом и твоими решениями. Перестань уже быть паинькой и наваляй этим потусторонним козлищам, раз они тебя смущают!

Смеющийся побледнел. Он помолчал какое-то время, потуже укутался в полосатый шарф, а потом с яростью ударил кулаком о шершавый пол пещеры:

— Это у тебя нет власти над моими решениями! Меня устраивает сложившаяся ситуация. Это моя жизнь. Моя рука. Мои сны и мой «Доронах». Я буду действовать ровно так, как захочу.

— И как же ты собираешься действовать? — раздраженно поинтересовалась я.

— Секрет, — Дахху отвернулся и стал перекладывать подушки с места на место.

— У нас ведь нет друг от друга секретов.

— Теперь есть.

Я почувствовала, что мне будто под дых дали. Привела голову в порядок и мрачно подытожила:

— Наверное, тогда мне лучше уйти.

Дахху не ответил, только вздрогнул. Я пошла к выходу из пещеры, но не успела открыть дверь, как она сама распахнулась навстречу. В проеме стояли абсолютно счастливая Кадия со спальным мешком наперевес и изысканный, с иголочки одетый Анте Давьер, вооруженный тонкой, как стилет, улыбкой.

— Иххххххаааа! Всем привет! А я сегодня с гостем — пообещала ему самый вкусный ужин во всем Шолохе, приготовленный талантливыми Дахху и Тинави! Что, друзья мои, вы ведь не подведете? Сотворили нечто прекрасное, как всегда, ммм?

Я осторожно водрузила упавшую челюсть на место и сообщила — тоном, уместным в данных обстоятельствах:

— Увы, мы заболтались и почти ничего не успели! Но теперь у господина Анте есть уникальная возможность и самому поучаствовать в приготовлении ужина. Дахху, допустим чужака к священнодейству?