История дождя - Нейл Уильямс

У них есть салфетки?

Есть. Бумажные, Рождественские. Мэри кладет по одной на каждую тарелку. Потом поворачивается, прижимает руки друг к другу и смотрит на кухню, будто там должно быть что-то еще, что она могла бы подать на стол.

— Выпьешь что-нибудь, — это не вопрос, а утверждение, — у нас есть Смисвик^[488]. — И, обращаясь к Бабушке: — Ведь есть?

— Есть бутылка Гиннесс^[489].

— Смисвик или Гиннесс?

Ее лицо повернуто к нему, и его ответ застревает в горле.

— На самом деле… простая вода была бы прекрасна.

Именно тогда Бабушка поворачивается. Именно тогда она понимает, что это повествование, которого она не читала прежде.

— Простая… вода. Если…

Слова опять где-то застряли.

Обе женщины смотрят на него. Что он хочет добавить? Если у вас вообще есть вода?

— Я не пью. — У него извиняющийся тон. — Когда я был в море, было много… — И на этом все. Его рассказ окончен. А остальное пусть скажет само за себя. На короткое время, пока длится то повествование, все замирают. Сражаясь с головой лосося, Сибби заставляет миску грохотать по каменной плите пола за дверью. — Простая вода была бы прекрасна.

— Вода, — говорит Бабушка своей дочери и возвращается к заворачиванию лосося в фольгу.

Мэри наполняет большой белый кувшин с синими полосами. Она наполняет его до краев и ставит, расплескав воду на стол прямо перед ним.

— Прекрасно, — говорит он. — Спасибо.

Он имеет в виду не только воду. У него есть такая вещь, такое качество, какое я представляла себе, сидя на лекциях и слушая про Эдмунда Спенсера^[490] или Томаса Уайетта, — старинное джентльменское благородство и обходительность Вергилия Суейна, как будто все, что приходит к нему в такие моменты, так неожиданно и чудесно, что он чувствует благодать.

— Сядь же ты наконец, — говорит Бабушка, все еще не вполне справляясь с ролью Купидона.

И когда стол накрыт, а в шкафчике не остается абсолютно ничего, что может быть вытащено — салат из шинкованной капусты, горчица Колмана^[491], перец, кетчуп, — то начинается следующая часть Радушного приема: настала пора сесть и спросить: «Ну и как тебе здесь?» Мэри дважды проводит ладонями вниз по платью, запускает пальцы в волосы, сдается, пересекает кухню, резко выдвигает стул напротив Папы и спрашивает:

— Ну и как тебе здесь?

— Мне нравится.

— Хорошо.

Что исчерпывает диалог. Мэри вспоминает, что не сложила салфетки, берет свою и начинает складывать ее пополам. Вергилий делает то же самое. У обоих не получается выровнять как следует. Возможно, выравнивание — нечто такое, чего не может выдержать любовь. Возможно, есть какой-то закон, я не знаю. Мэри выравнивает половины своей салфетки, проводит указательным пальцем по складке. Когда она поднимает салфетку, та сложена криво. Впрочем, его салфетка тоже. Мэри распрямляет сгиб и складывает снова, но салфетка хочет согнуться по той же самой линии и делает так специально, чтобы позлить ее, а потом делает то же самое, чтобы позлить его, — а может, хочет занять обоих нерешаемыми загадками, а может, хочет сказать на причудливом языке любви, что путь, лежащий перед ними, не будет прямым.

Она не сдается, не сдается и он. И в этом заключена целая повесть, повесть для тех, кто понимает язык Салфеток.

Мэри и Вергилий сидят у накрытого стола прямо перед окном, выходящим на реку. Сложенная «Клэр Чемпион» Бабушки лежит на подоконнике, и на сгибе видно объявление «Свадьбы в Инис Катаиг Отеле^[492]», — как видно, в Бабушке больше хитрого Купидона, чем можно было подумать. Мэри и Вергилий сидят и смотрят на всезнающую реку, стремительно мчащуюся мимо, и красный свет Пресвятого Сердца Иисуса горит в небе, и аромат лосося постепенно распространяется по кухне, заменяя собой разговор.

Это не такой рыбный запах, как у Лэйси, где, с тех пор как Томми потерял работу, подают только макрель и черствый старый хлеб из «Лидл»; и не такой, как у Криганов, которые, с тех пор как строительство остановилось, питаются едва ли не одними только речными угрями; и не такой, как у зулусов^[493], которых Диккенс видел в Гайд-парке^[494] и сказал, что от них заметно пахло; нет, это теплая розовая вкрадчивость в воздухе. Аромат прекрасен и нежен, он проникает везде, и в воздухе пахнет сверхъестественно вкусно. По моему мнению, то приготовление лосося было в значительной степени Суейновой версией Кадила, а Бабушка стала Кадильщицей, мешая кочергой торф и возвращая огонь к жизни, переворачивая рыбу, отгибая фольгу, чтобы проверить, как идет процесс, открывая розовую плоть и выпуская гигантскую струю невозможного аромата.

И я думаю, что вот тогда-то Вергилий и посмотрел на Маму. Он смотрит через стол, и когда она чувствует его взгляд, то вспыхивает румянцем и теплом, а потом не спускает глаз с реки, которую видит из окна. Она смотрит на реку, а Папа смотрит, как Мама смотрит на реку, и теперь для него уже нет пути назад. Его жизнь прямо здесь, — так говорит ему лосось. Вот так говорит лосось, и поскольку лосось есть мудрость и знает все, то и Вергилий знает, что это правда. Сам воздух изменился, и то, что казалось невозможным, то, что он мог бы перестать путешествовать и перестать искать лучший мир где-то в другом месте, внезапно не только становится возможным, но и неизбежным, и здесь, перед лицом этой женщины, это все и начинается.

— Теперь готово, — объявляет Бабушка, облизывая ожог на своем пальце, и переправляет рыбу на стол.