В когтях неведомого века - Андрей Ерпылев

– А еще?

– У него получается, что история восточной Византийской империи и наших соседей англичан – одно и то же. Только сдвинута на сто-двести лет, причем все три династии византийских императоров похожи, как близнецы! Да полно совпадений… А даты?

– А что даты? – подключился Георгий.

– Да точные у него даты, вплоть до месяцев и дней. Например, читаем: «Юлий Цезарь – простите, господин шевалье, – перешел Рубикон десятого января сорок девятого года до Рождества Христова»… Какая точность! Еще бы написал: «В три часа пополудни…»

– Ну и что?

– Да не встречалась нигде до него эта дата. Писал кто-то, хотя все это вообще сказки, что Цезарь, мол, перешел Рубикон зимой, вот и все. А тут именно в январе, да еще десятого числа. И такой муры – пропасть!.. А Троянская война?..

– Ты Трою не тр-р-рогай, штафирка! – внезапно стукнул кулаком по столу Марзиньи. – Ее мой дед брал! Вместе с графом Фландрским! Я сам его рассказы слышал в детстве да шлемом старым троянским играл. Он сам на том знаменитом «Троянском коне» в десант ходил, если хочешь знать!.. Корабль был такой, боевой, а вовсе не огромная деревянная кобыла. Что там может написать твой Скалигер про Трою?..

Арталетов не в силах был больше вынести этот абсурд. Он уронил голову на столешницу, и все эти Марки Аврелии, Готфриды Бульонские и Иосаахии Мудрые разом понеслись, кувыркаясь, в какую-то черную дыру, на поверку оказавшуюся ртом хохочущего Анатолия Николаевича Кончалова, Жориного школьного учителя истории…

* * *

– Проснись, Арталетт, матрону твою!..

Георгий ошарашенно огляделся вокруг, не в силах сразу уразуметь, куда вдруг подевался пропахший кислым вином, подгоревшим мясом и лежалым сыром подвальчик, а вместе с ним спорящие Маргиньи и Безар.

Кругом, под ярко-синим, будто на картинках малышей, небом, раскинулся белокаменный, утопающий в сочной зелени город, поражающий обилием дорических колонн, античных портиков и статуй с отколотыми носами, руками и прочими выступающими деталями анатомии. Именно так себе Арталетов представлял в детстве Древний Рим, листая учебник истории с черно-белыми рисунками и того же колера мутными фотографиями сохранившихся достопримечательностей.

– Заснул, что ли?

Перед прилавком, поигрывая увесистой дубинкой, возвышался декурион[67]Палатинской вигилы[68]Нечипорус.

– Здравствуйте, товарищ… господин Нечипоренко! – заискивающе улыбнулся, презирая себя в эту минуту за лакейский тон, Арталетов. – Чего изволите?

Служитель порядка, не обратив внимания на досадную оговорку «клиента», довольно хмыкнул и прицепил так и не понадобившуюся дубинку к поясу.

– Непорядок, гражданин Арталетт, – заявил он безапелляционно. – Нарушение закона присутствует, понимаешь!

– Помилуйте, товарищ сержант… господин декурион! – Жора даже вскочил со своего раскладного стульчика. – Никаких законов я не нарушаю!..

– Ты мне эти свои интеллигентские штучки брось, понимаешь! – Страж порядка насупил белесые брови и возвысил голос: – Нарушил – отвечай! В постановлении Римского Сената от мая сего года, гражданин Арталетт, – продолжал он, видя покорность жертвы, – ясно сказано: «Запретить всяческую торговлю непристойными картинками и стихами…»

– Где же вы здесь видите непристойность? – патетически вскричал Георгий, жестом императорского памятника указывая на прилавок, который аккуратными рядами покрывали пергаментные и папирусные свитки, местами лежащие просто так, перетянутые простым шнурком, местами – в нарядных разноцветных футлярах, некоторые даже с надписями золотом.

Никакой порнографии среди своего товара Арталетов не примечал и был в этом плане совершенно спокоен. Первоначальный испуг, пережиток лет, прожитых сначала рабом, а потом – вольноотпущенником, никому не нужным рудиментом гнездящийся в подкорке любого из «бывших», особенно приобщенных к интеллигентскому племени, уже прошел, и Жора деловито прикидывал, сколько придется «отстегнуть» настырному декуриону, ни с того ни с сего взявшемуся качать права.

«Силиквы[69], думаю, хватит! – решил он, вспоминая, где у него лежат заранее заготовленные для подобного случая несколько серебряных монеток. – Невелика птица, да и повода особого нет…»

– Где же вы здесь видите непристойность? – повторил Арталетов, уже нащупав в складке туники нужную «беленькую», но решив еще побарахтаться для приличия: силикву-то, без вариантов, придется из своих «отстегнуть», не из выручки!

– А вот! – Похожий на сосиску палец, покрытый редкими рыжими волосками, ткнул в сияющий благородным перламутром футляр сборника стихов Вергилия.

– Это же Вергилий…

Слова прилипли у Георгия к гортани: с замиранием сердца он различил на цилиндре абрис полуобнаженной женщины с закинутой за голову рукой…

И в этот момент окружающий пейзаж начал стремительно меняться.

Исчезли, как туман, изящные колонны и благородные платаны, развеялись в воздухе памятники, а через них проступила грубая каменная кладка зубчатых стен и остроконечные готические крыши. С Нечипоренко-Нечипорусом тоже происходили разительные перемены: пропал куда-то круглый шлем с красным гребнем, замененный каким-то клепаным шишаком, бритый подбородок на глазах оброс широченной рыжей бородищей, а дубинка превратилась в сложенную пополам ременную плеть…

Уже понимая, что все это может означать, Жора завопил благим матом:

– Не-е-е-е-т!!!

И проснулся…