Дикари Ойкумены. Книга III. Вожак - Генри Лайон Олди

Старуха подошла ближе:

– Никогда, – она говорила медленно, чеканя каждое слово. – Никогда твое содержание, мой мальчик, не будет соответствовать форме. Потому что форму делают мастера, а содержание пущено на самотёк. Пишем?

– Вас требуют, – подал голос оператор. – Вас, госпожа…

– Требуют?

Глаза старухи опасно сузились.

– Экстренный вызов. Дать связь?

– И кто же меня, пожилую женщину, требует?

– Господин Салюччи! Действительный и полномочный председатель…

– Я в курсе, кто такой Гвидо Салюччи! Значит, требует?

Оператор счел за благо промолчать. Было ясно, что глагол «требует» применительно к имперской безопасности опасен для жизни.

– Ну! – рявкнула госпожа Зеро. – Я жду! Пустите Гвидо на «зеркало»…

В примерочной сфере, вытеснив Марка, возник председатель Совета Лиги. В отличие от стилистически выверенного обер-центуриона Тумидуса, Гвидо Салюччи не внушал ни доверия, ни уважения. Скорее он напоминал беднягу, павшего жертвой чудовищной аферы. Всклокоченный, с галстуком, сбившимся набок, председатель дышал так, словно минутой ранее взбежал на двенадцатый этаж.

– Немедленно! – тенор рванул к небу, воспарил, взял верхнее «до». – Ко мне!

В студии повисла жутковатая тишина.

– Это ты кому, Гвидо? – голос старухи превратился в сироп, сладчайший раствор цианида. – Своему пуделю? Потому что если ты говоришь со мной…

– Прозерпина! У нас форс-мажор!

– Конкретнее!

– У нас такой дичайший форс, что каждая секунда…

– Гвидо! Я с места не двинусь…

– Вот! Вот тебе конкретика!

«Зеркало», казалось, вышло из берегов ограничительной рамки. Площадь, удивился Марк. Он ждал чего угодно, только не хроники с Острова Цапель. За площадью, жертвенным алтарем возвышаясь над морем голов, виднелась пирамида. Толпа прибывала, буйствовала, вскипала гребнями рук, поднятых в странных, экстатических жестах. Большинство горожан тащили за собой детей и стариков. Младенцев, тяжелобольных, дряхлых обезножевших патриархов несли на импровизированных носилках. По краю транслируемого изображения к десантным ботам отступали миротворцы. Грузились, готовились к экстренному взлету. Стреляли: поверх голов, под ноги, превращая булыжник, которым была вымощена площадь, в фейерверк каменных брызг. Если это и задерживало продвижение толпы, то ненадолго. Марк видел, что упавшие не поднимаются. Их растаптывали в хлам, в красную кашу. Из боковых улиц текли бесчисленные ручейки, умножая человеческий потоп.

Море требовало и умоляло.

– Везде! – хрипел Гвидо Салюччи. – Так везде…

– Уже еду! Наш представитель…

– Здесь! Ждем только тебя…

– Конец связи!

Госпожа Зеро повернулась к «зеркалу» спиной. К черному овалу, похожему на тюльпан, который распускается в космосе после РПТ-маневра. Впору было поверить, что старуха вот-вот опрокинется назад, в мрачную полынью, и возникнет на Белом холме.

– Марк! Сопровождайте меня.

– Я только переоденусь…

– Нет времени! Вы водите аэромоб?

Марк кивнул. Но госпожа Зеро смотрела не на него, а на стилиста. Пятясь к операторской, Игги Добс неожиданно для себя открыл простую, очень неприятную истину. Он предпочел бы год прожить на острове в окружении плотоядных, чертовски болтливых паллюсков, бок о бок с училищем помпилианских рабохватов, нежели провести десять минут в обществе этой ведьмы, когда у нее скверное настроение.

– Подписки, Мамерк, – велела госпожа Зеро. – Возьмите у него подписки. Все, какие есть на свете. Пусть сидит в студии и ждет моего возвращения. Если он захочет кофе… Сколько угодно, Мамерк. С пирожными. Со сливками. С гашишем! Перед расстрелом господин Добс не должен жаловаться, что мы отказали ему в кофе.

– Оп, – выдохнул Игги.

– Вы что-то сказали?

– Оп. В смысле, оп-ди-ду-да.

– Совершенно верно, – без тени юмора отозвался лысый Мамерк.