Боярская честь - Юрий Корчевский

Дома Лена, увидев меня, захохотала.

— Ты чего? Лучше поесть дай.

— В зеркало на себя посмотри!

Я подошёл к зеркалу и засмеялся сам.

Чумазый, одет, мягко говоря, плохо, одежда кое-где порвана — вероятно, при падении с дерева, на голове — помятый соломенный брыль, зато на шее — массивная и дорогая золотая цепь. Вид уморительный — вроде как бродяга где-то цепь украл и на себя повесил.

— Иди умывайся и переодевайся, потом — за стол, всё уже готово давно.

Уговаривать меня не надо было, и вскоре я уже сидел за столом, уплетая за обе щеки наваристые щи.

— Где же ты цепь златую взял?

— Украл, — пошутил я.

— А серьёзно?

— Стряпчий государев — Фёдор Кучецкой наградил, снял со своей шеи и на мою повесил.

Лена всплеснула руками.

— Дай посмотреть.

Я снял с шеи цепь, отдал ей, сам же продолжал с аппетитом заниматься трапезой. Когда я уже заканчивал с цыплёнком, Лена вернула цепь.

— И за что же такие милости?

Я обтёр руки полотенцем, отпил хорошенько вина из кружки и коротенько пересказал ей дневные события. Лена слушала, округлив глаза.

Неожиданно сзади раздался голос Васятки:

— Убить его надо было! Гад ползучий!

— Э — нет, ты не прав, боярин.

— Почему же? — обиделся Васятка.

— Сам подумай.

Васятка сел на лавку, наморщил лоб, изображая бурную мозговую деятельность.

— О! Понял! Чтоб было кого казнить?

— Нет, Васятка, думал ты плохо.

И я объяснил, почему злоумышленник был нужен живой.

— Впредь всегда думай заранее, потом делай.

И тут я сдуру ляпнул, что боярин приглашал меня в Москву — в Разбойный приказ.

— И что? — Лена с любопытством уставилась на меня.

— Отказался. Не моё это дело — татей ловить. Я воин, моё предназначение — врагам головы рубить: татарам, ляхам.

— Ты мужчина, боярин, тебе и решать, — обиженно поджала губки жена.

Наверняка хотела в столицу перебраться. Одно дело — простой боярин, коих сотня на Вологодчине наберётся, и совсем другое — приказный дьяк, положение в обществе.

Как ей объяснить, что это не моё — душа не лежит сыском заниматься? Что быть дьяком и с верхами общаться не только почётно, но и рискованно? Как говорится — минуй нас боле всех печалей и барский гнев, и барская любовь. Сколько я уже знал приближённых государевых — бояр, князей, которые впали в немилость у государя и кончили свои дни на плахе или в ссылке — в дальнем остроге или монастыре.

Отдыхать и заниматься делами деревни удалось только неделю — вновь прибывший гонец постучал в ворота и прокричал:

— Боярина к воеводе!

Я выругался с досады — неужто ещё кого убили? Ан нет, оказалось — государь всех срочно созывает ввиду набега крымских татар.

За полдня мы собрались и наутро выехали к месту сбора. В Вологде соединилось всё поместное ополчение. Выступили сразу, всю дорогу гнали галопом, лишь изредка переходя на рысь. Гонец из Москвы передал воеводе слова государя: «Быть безотлагательно, нужда великая».

Через неделю мы были близ Коломны. Воевода отправился в полевую ставку государя, и нас вскоре распределили по местам.

Основной удар подходящих сил крымчаков должен был принять на себя великокняжеский полк с московским ополчением. Меня же с Тучковым определили в заслон малый. Мы стояли довольно далеко от московского войска — вёрст за пятнадцать.

Заняли оборону на левом берегу небольшой — не более двадцати шагов в ширину — речушки. На берегу стояла маленькая — о четырёх избах — деревушка, покинутая жителями в панике. Я со своим бойцами занял одну избу, три другие — Никита с ратниками. Службу несли день и ночь, конно патрулируя правый берег — в паре вёрст от самой реки. Б уде противник появится — дозор даст знать; сами успеем к бою приготовиться, да гонца к основному воинству послать, коли татарское воинство велико будет, и мы не сможем сдержать его своими силами.

Два дня прошли спокойно, мы, как могли, обустроились. А на третий день, свежий дежурный дозор, едва уехав, вернулся назад.

— Крымчаки!

Я велел своим холопам вооружиться мушкетами и занять места у окон. Чего соваться вперёд, не зная сил врага? К тому же огнестрельного оружия у крымчаков не было — то ли не любили они его, то ли не брали по причине дороговизны.

Вдали показались клубы пыли.

— Приготовились! Стрелять по моей команде.

Из-за редкой рощицы вынеслась на рысях конная полусотня крымчаков. Для нас многовато, у нас с Тучковым — вдвое меньше воинов.

Крымчаки остановились у реки, постояли, посовещались и въехали в воду. И место выбрали удачное — здесь было мелко. А может, и подсказал кто о броде.

Я выждал, пока враг дойдёт до середины речушки, и скомандовал:

— Пли!

Изба окуталась дымом, от грохота мушкетов заложило уши.

— Перезаряжай быстро!

Холопы стали суетливо перезаряжать оружие.

С улицы раздались крики. Я выскочил за дверь. Тучков поднял своих холопов в седло и ринулся в атаку. Ох, зря! Мы бы успели сделать ещё залп картечью. И так после первого залпа полусотня потеряла не меньше семи-восьми воинов. Теперь стрелять поздно — холопы Тучкова закрыли своими телами сектор обстрела.

Самому ринуться в бой? Ведь на каждого тучковского по двое крымчаков приходится! Ну, чуть бы обождал с атакой, и второй залп из мушкетов значительно увеличил бы наш шанс на победу. А теперь — чего уж об этом… И так уже почти посредине реки, на широком броду, закипела сабельная схватка.

— По коням! — закричал я.

Никак не можно отсиживаться за спинами товарищей, когда они кровь свою проливают.

— Федька, берёшь двоих холопов — заходи справа, я с двумя — слева. Заходите подальше, сначала стреляйте в татар, потом сабли в руки — и вперёд!

— Понял, боярин, исполню!

Мы запрыгнули в сёдла, разделились. Я обошёл схватку, дал команду. Раздался жиденький залп. Как эхо, слева тоже прогремели выстрелы. С саблями наголо мы врубились в сечу.

Татары, не ожидавшие стрельбы с флангов, понесли потери, дрогнули. Наши силы уравнялись, и бились мы отчаянно.

Я работал обеими саблями как крылья мельницы при штормовом ветре. Рассекая воздух, лезвия шипели, жужжали, рассекая чужую плоть, жадно чавкали.