Огонь и Ветер - Рина Море

– Дикари называют его гзам. Мой муж привез его с Калмистских островов. Там всегда лето.

Принцесса, вдова генерала Варагада, слыла одной из образованнейших женщин Империи. Заметив наш интерес, охотно, с видимой гордостью стала рассказывать о своей музыкальной коллекции, о том, как та или иная вещь попала к ней в руки, о странах, откуда они приплыли, показывала, как на них играть.

Эльяс и Риннэн стояли возле принцессы, иногда очень тихо переговариваясь, когда вдруг беловолосая водяная сказала едва слышно, но уже чуть громче, и как раз в тот момент, когда принцесса на миг умолкла, поглаживая очередную свою драгоценность:

– Почему скучно? Мне, например, очень интересно.

Л’лэарди Варагад услышала. Замерла на миг. Бросила косой взгляд на Эльяс. Златовласка порозовела щеками, но очаровательно улыбнулась, изображая невозмутимость. Принцесса усмехнулась тонкими губами и сказала другим, гораздо более сухим тоном:

– Действительно, я слишком увлеклась, а между тем нам необходимо обсудить много важных вопросов.

Она пригласила нас сесть и приказала лакею подать напитки. Эльяс бросала на Риннэн яростные взгляды. Я тоже готова была поклясться, что водяная допустила подобную оплошность неслучайно.

Как я поняла, принцесса взяла на себя роль в некотором роде организатора и церемониймейстера императорского отбора – роль, которую в прошлые века брала на себя мать-императрица. Л’лэарди Варагад предупредила, что желает познакомиться с нами поближе – златовласка на этих словах сощурилась на Риннэн еще злее; далее принцесса объяснила наши обязанности на будущую неделю: завтра тринадцатый, поминальный, день со дня смерти бывшего императора. Его Величество все еще скорбит и потому приказал отменить все связанные с коронацией и отбором невест празднования на целую неделю; горожанам и гостям столицы надлежало носить траурные шляпы, а невестам каждое утро посещать поминальные службы и ездить в сиротские приюты, больницы для бедных, нищие городские кварталы, целиком посвятив себя на это время делам милосердия.

Я еще ни разу не была в городских трущобах, человеческих больницах или приютах; мне даже подумалось, что грядущая неделя должна быть лучше предыдущей.

* * *

А потом к нам заглянул Его Величество. Лакей не возвестил о высочайшем присутствии, мы все оказались застигнуты врасплох, когда беззвучно отворилась дверь и Его Императорское Величество, как всегда, в простом черном мундире, вырос на пороге. Безмятежно улыбаясь поднявшемуся переполоху, пригласил нас всех на прогулку.

– Л’лэарди Верана, почему вы не приветствуете вашего императора? – Когда его взгляд упал на меня, тон голоса из веселого мгновенно стал холоден, колюч. Я поймала себя на том, что, засмотревшись, даже не встала с кресла.

– Простите, – бормочу, вскакивая, склоняюсь в самом низком реверансе. Пока идем в дворцовый парк – император с Эльяс и черноволосой водяной под руку впереди, остальные следом, – больно щиплю себя за руку. Это уже слишком! Уже слишком! Новое грубейшее нарушение всех правил этикета! Я не хотела, честно!

В дворцовом парке осень уже стала полноправной хозяйкой. Дорожки и пока зеленые газоны чисто выметены, но деревья неудержимо роняют все новую и новую позолоту. Я избегаю наступать на листья – они представляются мне кем-то вроде павших солдат летнего воинства. Ветер донимает сквозь тонкую шаль, суровый, будто вовсе и не брат. Осень словно пытается нашептать мне какую-то истину. Юность проходит. Цветы замерзают. Свой срок есть у всего.

У дев-саган срок быть юными и вольными короче, нежели мужской; но, может, так и положено природой?

Опять вспоминаю предутренний сон. Возлюбленная Ринки Десмея пожертвовала жизнью ради недолгой возможности быть вместе. Сумею ли я – разумеется, это только умозрительные рассуждения, – сумею ли я пожертвовать стихией, если встречу настоящую, великую любовь?

– Л’лэарди Сибрэйль Верана!

Встрепенулась, выныривая из задумчивости, спешу на зов Его Величества.

– Наблюдая за вами, я понял, что вы слишком избалованны и больны гордыней. Завтра – грустный день для Империи. Всем нам стоит склонить головы и умерить страсти в память об ушедшем. Вам, вероятно, в силу характера и скверного воспитания трудно проявлять почтительность и смирение. Я намерен преподать вам урок.

– Какой же, Ваше Величество? – шепчу.

Ах, как светло улыбалась Эльяс, слушая мое унижение!

– Завтра на весь день вы поступаете в распоряжение других невест. На завтра я своим императорским указом отнимаю у вас титул л’лэарди. Оденетесь не в белый траурный наряд, а в черный, как люди. Будете прислуживать моим невестам во время выпечки и раздачи поминального хлеба, во время поминального ужина и на протяжении всего дня, если кому-нибудь из них понадобится ваша помощь.

* * *

На тринадцатый день на рассвете пекут хлеб, чтобы днем раздать его друзьям, нищим и прохожим за покой и «сытость» души усопшего.

Небо едва посерело на востоке. Девы в белом под гулкими монастырскими сводами – тени-призраки. Хочется раствориться в полумраке вдали от всех, найти тихое место, свернуться в комочек, чтоб сохранить остатки тепла, и смежить веки. В этих бесконечных коридорах легко потеряться, в этом холоде можно уснуть надолго. Откроешь глаза, глядь – а на дворе другая эпоха.

Почему у этой Риннэн такой бодрый, дневной, командирский голос? У невыспавшихся голоса обязаны звучать с хриплым отчаяньем. Даже булочницы, которые приехали с нами, молчаливы, бесшумны, сбиваются в плотные группки, как стайки птиц, пытающихся согреться.

Они тоже в белом. Они всегда носят этот цвет, им дозволено скорбеть об императоре в белом. Даже им, в отличие от меня. У столичной гильдии булочниц всегда были особые привилегии. Давным-давно, в дни юности Богини, на землю у ворот дома пекаря упал ветренник, раненный молнией. В те времена люди и саганы жили в кровной, смертельной вражде. Люди с ликованием пленили бы раненого беспомощного стихийника, чтобы выпотрошить в своих страшных ритуалах; но первой упавшего ветренника увидела дочь пекаря, красивая белокурая девушка. Пожалев прекрасного юношу, она спрятала его от родителей, перевязала раны и накормила хлебом. То была первая человеческая еда, которую вкусил саган.

Выздоровев, ветренник, конечно, улетел за горы, за океаны, пить утренние росы с рук Богини, танцевать у подножия ее облачного трона, буянить над материками. Но несчастья и стихийные бедствия с тех пор обходили дом пекаря, а та человеческая дева прожила долгий век, но прогоняла всех сватов: