Ястреб халифа - Ксения Медведевич

Так что Аммара разбирало любопытство, но он решил, что всему свое время. Если девчонка не погибнет при штурме Исбильи, он еще сможет поговорить с ней из-за занавески и узнать, действительно ли она досконально разбирается в богословских тонкостях и в мудреных книгах философов Ханатты.

Мысли об Айше были приятными – чего нельзя было сказать о других заботах.

Так или иначе, но после всех бедствий и жестоких избиений во дворце и в домах горожан укрывались еще сотни две умейядских женщин – и множество детей. Обоего пола. Ибн Худайру донесли, что около двух десятков мальчиков из мятежного рода – в возрасте от трех до двенадцати лет – выжили. Тех, кто был постарше, на третий день после въезда халифа в город казнили на базарной площади вместе с отцами. В толпе вокруг помоста ахали и проливали слезы, но тут уж ничего нельзя было поделать: отцы ели гранат, а у детей на зубах оскомина.

Теперь настало время решить судьбу харимов – и малолетних Умейя, еще живущих вместе с матерями на женской половине.

На пятый день пребывания в Куртубе Исхак ибн Худайр докладывал Аммару:

– Мы ждем твоих указаний, о мой халиф. Некоторых детей уже продали работорговцам, но они еще в городе. За небольшую награду их передадут моим людям. Я думаю, что ста динаров за голову будет достаточно, чтобы мы получили всех Умейядов мужского пола старше трех лет от роду – думаю, нам даже продадут своих мальчишек или детей невольников, так что в конце концов их наберется больше, чем нужно. С женщинами проще – в город уже прибыли казенные свахи из соседних городов. Прикажешь действовать, о мой повелитель?..

Халиф аш-Шарийа тяжело вздохнул и – тут уж ничего не поделаешь, судьба есть судьба, – кивнул:

– Поступайте с семьями мятежников согласно законам и обычаям.

Вазир сказал:

– Я думаю, уже через несколько дней мы сумеем собрать всех, о мой халиф. Их придется вывезти ближе к озеру – только там Ваданас разливается достаточно широко и становится глубоким…

По законам и обычаям аш-Шарийа несовершеннолетних детей мятежников полагалось топить в реке. Спутанных жертв увязывали в мешок и клали в лодку, привязывали камни к щиколоткам, нагружали суденышко камнями, выводили на глубокое место – а потом палач искусно дергал за веревку, так что все лодки с приговоренными переворачивались, и те сразу шли на дно. Такая же казнь полагалась женщинам-ослушницам из харимов.

Старый вазир замолчал и выжидающе посмотрел на своего халифа. Аммар вздохнул и сказал:

– Рассказывают, что Хаджадж однажды шел по улице и вдруг поскользнулся. Оказалось, это была дынная корка. Хаджадж вынул джамбию и изрубил ее в куски. Тогда люди спросили его: зачем он выставляет себя на посмешище и сражается с кожурой дыни? Но Хаджадж сказал: эта корка оскорбила меня – и она мой враг. Неужели я пощажу врага? И его спросили: если ты так суров с дыней, то что же делать с людьми, если они провинились перед тобой? И Хаджадж ответил: свободных не обижай, а если уж обидел – руби головы.

Ибн Худайр понимающе кивнул. И сказал:

– Твоя мудрость велика, о мой повелитель. Воистину невольниц всегда можно раздарить или продать. А свободные женщины не простят гибели своих детей и будут мстить. Твой отец, твой дед и твой прадед поступали таким же предусмотрительным образом. Единственно, прошу тебя, о мой повелитель, – наберись терпения. Собрать женщин будет труднее. С женщинами всегда труднее иметь дело! – Тут Исхак рассмеялся.

Аммар тоже усмехнулся. А потом посерьезнел и сурово сказал:

– Даю тебе еще пять дней. Когда все завершится, скажи мне – я совершу молитву, прося об упокоении их душ.

Дуад плохо помнил, что случилось тем утром в масджид – он сразу же закрыл лицо ладонями и уткнулся отцу в бок. Ему было уже семь лет, и такая трусость не красила Дуада ибн Умейя – но, когда под арками галерей зазвучали нечеловечески гулкие и пронзительные голоса, его сердце сжалось в комок и все члены тела оцепенели.

Так он и лежал – скорчившись на полу, залепив лицо руками и прижав колени к груди. Когда все стихло, мальчик открыл глаза – в них стояла темнота. В ужасе вскрикнув – неужели умер и не заметил? – Дуад заколотил руками и сбросил с лица легкую черную ткань. Оказывается, отец накрыл его своим биштом.

Отец лежал рядом – навзничь, раскинув руки. На груди, затянутой в охряную ткань-зинданчи, расплылось еще более яркое пятно. Но лицо казалось странно спокойным. Рядом лежали дядя и двоюродный брат. В глазах у Дуада все затуманилось от слез. Коленям стало мокро – утерев лицо рукавом, мальчик обнаружил, что сидит в луже крови. Справа кто-то пошевелился и отвалил тело старого повара. Показалась смуглая бритая голова, сверкнула золотая сережка в ухе – это был Афли, дядин невольник. И тут же раб охнул и упал ниц, прямо лицом в огромный окровавленный живот покойного кухаря. Дуад поднял глаза и в ужасе застыл: прямо перед ними, на крохотном пятачке между распростертыми телами, стояло высокое существо в алой одежде. В окровавленной руке существо держало длинный изогнутый меч. Черные глаза на бледном лице против воли притягивали взгляд Дуада: мальчик не мог ни пошевелиться, ни даже вскрикнуть – горло перехватила судорога.

Ангел смерти заговорил:

– Я не должен был делать этого на твоих глазах – но у меня не было другого выхода. Если ты вырастешь и поймешь, что между мной и тобой есть дело мести, – приходи, я буду ждать. Мое имя – Ньярве но-Аймейа из Ауранна. А сейчас – иди. Теперь вы можете покинуть эти стены.

С этими словами ангел вложил меч в ножны и улетучился. Дуад сглотнул и попытался упасть в обморок, но в его плечо вцепились чьи-то крепкие пальцы:

– О мой юный господин, они открыли двери! Нам нужно бежать, пока нечисть не передумала!

И Афли подхватил мальчика за локоть и, спотыкаясь и оскальзываясь подошвами кожаных туфель, поволок его к сияющему солнечным светом дверному проему.

– …Вах, да это сокровище, а не отрок! Белокожий, стройный, свежий как персик! Смышленый! Из него выйдет прекрасный гулям!

– Двести!

– Да помилует тебя Всевышний! Триста, и ни дирхема меньше!

Афли торговался отчаянно, хотя его разбирал страх: он выволок мальчишку из масджид и потащил не по Медной улице, а сразу свернул в переулки квартала Хаттайбы, но мало ли, их все равно могли выследить. Петляя и сворачивая, спускаясь по лесенкам и перебежками пересекая площади с колодцами и старыми вязами, он добрался до дома торговца, через руки которого сам попал на сытное место в семью мальчишки. На счастье Афли, купец оказался дома – а рядом с ним сидело еще четверо мужчин. Они носили самые простые суконные халаты и белые чалмы, но внимательный взгляд отмечал и тауширную работу на ножнах кинжалов, и золотую инкрустацию на рукоятях хорасанских сабель. А когда гости торговца заговорили, оказалось, что выговор у них басрийский, – и тут Афли серьезно задумался над своей судьбой. Если он сейчас не будет осторожен, его приберут в колодки на ту же повозку, что и лежащего рядом на ковре мальчишку.