Ястреб халифа - Ксения Медведевич

– У сейида будут еще поручения к недостойному рабу?

Самийа вынул из рукава клочок бумаги с нацарапанными восемью стихотворными бейтами.

– Я хочу, чтобы ты переписал это – красиво, на хорошей бумаге, – запечатал моей печатью и отослал в Исбилью. Абд-аль-Азизу ибн Умейя лично в руки.

К эмиру Исбильи перешло старшинство в роде Умейядов. Голуби барида исправно доносили вести из отстоявшей на восемь фарсахов «младшей столицы».

Узнав о судьбе брата и десятков других своих родичей, разъяренный эмир приказал привести из тюрьмы всех, кого схватили за сочувствие делу халифа Аммара, и собрать в большой трапезной зале дворца. Там несчастных накормили и напоили до отвала – а потом забили до смерти булавами. Поверх окровавленных тел эмир велел настелить доски, а на доски положить лучшие ковры. На этот помост Абд-аль-Азиз сел пировать со своими приближенными, и веселье не смолкало в трапезной всю ночь. Вино лилось рекой, рабыни играли на лютнях. И если сначала сквозь звон посуды и веселый гомон еще можно было нет-нет да и различить стон или слабый вскрик, то под утро живой ковер под досками перестал шевелиться окончательно. Говорили, что в тот день в зале дворца погибли более ста двадцати человек – юношей, мужчин, стариков и детей. Женщин из харимов мятежников распродавали на рабском рынке. Еще говорили, что за красивой невольницей теперь нужно ехать в Исбилью: молоденькую девственницу там отдают чуть ли не за десять динаров – стольким девушкам открыли лица и отвели на продажу.

Старший катиб пробежал глазами адресованные эмиру Исбильи стихи:

Ты глыбой ненависти стал,

Стоишь – не сдвинуть: крепче скал.

С тобой общаться – как на гору

Карабкаться в плохую пору.

Твой бог, когда тебя лепил,

Не подсластил, не посолил.

Я разгадать тебя пытался,

Но, что ты, так и не дознался.

Смех тратить на тебя – грешно,

Воздать хвалу тебе – смешно.

Посмотришь на тебя – о, боже!

Лицо с пометом птичьим схоже.

И если ночь ты пережил,

Пусть утром хлынет кровь из жил.

А если очутился в море,

Дай бог, чтоб утонул ты вскоре.[37]

– У нас про такое говорят: начал за здравие, а кончил за упокой, – рассмеялся ибн Хазим. – От злости эмир Исбильи готов будет выскочить из кожи, не говоря уж об одежде.

Тарик пожал плечами и отстегнул от золотого широкого браслета, скрывавшего запястье, свою личную печать. Крупный коралл вполпальца длиной обточили, придав ему форму фигурки сидящего ястреба. Распластанные когтистые лапы оранжево-красной птицы оставляли на бумаге оттиск в виде все того же ястребиного силуэта – буквы ашшаритской вязи сплетались на печати Тарика так же, как и на его знамени. Ястреб халифа.

Положив коралловую птичку на столик, самийа встал. Ибн Хазим с достоинством отдал земной поклон. Тарик продолжал молча смотреть на склоненную голову катиба в простой белой чалме. Тот молчал. Наконец, нерегиль одобрительно усмехнулся и спросил:

– Где твоя семья?

Человек замешкался с ответом.

– Я что, тихо спрашиваю?

Катиб понял, что сейчас удача может обернуться бедствием, и признался:

– Я отослал моих домашних в Исбилью. У нас там усадьба, родственники…

– Зря, – зловеще мурлыкнул нерегиль. – В Исбилье скоро станет очень… небезопасно, – и губы Тарика изогнулись в такой усмешке, что у ибн Хазима от страха засосало под ложечкой.

Катиб снова упал лицом на ковер.

А нерегиль все с той же обещающей бедствия улыбкой продолжил:

– Ты хорошо послужил мне. Поэтому напиши для твоих домашних охранную грамоту и запечатай ее моей печатью. И передай им, чтобы возвращались в Куртубу – и побыстрее…

Нерегиль вышел, а ибн Хазим еще долго не решался поднять голову от черно-красных коверных узоров. А когда все-таки осмелился это сделать, то обнаружил, что прямо перед его носом на ковре лежит беленькое пушистое перышко. Рядом, мягко кружась, опустилось еще одно.

– …Подходите, подходите, правоверные, покупайте дыни, лучшие дыни из долины!

– А вот кому лампы, миски, подсвечники, лучшая шамахинская медь, смотрите на узор – это настоящие бута[38]! Посмотри, почтеннейший, вот бута идут по краю, посмотри, вот обычные бута, а вот на этом блюде гравировка, да, Лейла и Маджнун, ай, ай, да, Лейла и Маджнун, да помилует их Всевышний, и по краю идут разлучные бута, отдам недорого, за пятьдесят дирхемов я сам купил это сокровище в самой Шамахе!..

Рынок орал тысячью голосов – площадь быстро отмыли, а люди позабыли о резне и ужасах еще быстрее. Уже через пару дней после того страшного утра на Большой базар закатили тележки феллахи и привели вереницы мулов купцы, пересидевшие все неприятности в караван-сараях.

У стены дворца, среди нищих, дервишей и других усталых путешественников притулились четверо феллахов – наглухо замотанная в серый нищенский хиджаб женщина и трое мужчин в такой же убогой тканине. Лица их закрывали повязанные от пыли и солнца грубые платки.

Вряд ли бы кто обратил внимание на сельских оборванцев, ждавших, видно, пока их удачливый родственник распродаст сельдерей и лук дворцовым поварам. Да и кому бы пришло в голову удивиться, увидев, что к ним вдруг присоединился пятый нищеброд – в такой же серой замызганной джуббе и никогда не стиранном платке.

– Твой человек – поистине кладезь премудрости, Зу-н-Нун, – усмехнулся Тарик, ибо пятым феллахом был конечно же он. – Он уже отыскал запись.

Дервиш покосился на сумеречника – платок закрывал тому пол-лица, так что непонятно было, шутит он или говорит серьезно.

– Отдай мне это, – Тамийа-химэ быстро выбросила руку в их сторону.

Тарик нагнулся и безропотно протянул женщине обрывок пергамента. Из-под его сдвинувшегося оборванного рукава показался широкий гравированный браслет и остро сверкнул на солнце.

Аураннка уткнулась в запись на клочке кожи.

– Тамийа, ашшаритская женщина, умеющая читать, – это диво, достойное базарного балагана, – фыркнул Тарик. – Нам нужно уйти отсюда.

– Нам пора, – согласилась хозяйка замка Сов и поднялась на ноги.

Вслед за ней поднялись и остальные: четверо мужчин и невысокая худенькая женщина направились к ведущим в Нижний город воротам.

Над ущельем в виду Лива ар-Рамля их уже ждали. Пятерых дервишей легко было узнать по остроконечным колпакам из верблюжьей шерсти. Шестой человек щеголял в небесно-голубой чалме и шелковом, расшитом золотыми антилопами Умейядов синем халате. Тарик фыркнул: