Пощады не будет - Роман Злотников

И все же спустя некоторое время на какой-то странный, едва уловимый миг сражение словно замерло, заледенело, будто раздумывая, к какой стороне склониться. Возможно, это была иллюзия, вызванная тем, что часть генобцев, отрезанная от своего полководца, все-таки сумели выстроить линию, а агберцы в этот момент чуть ослабили давление, перестраивая боевые порядки и готовясь к еще более мощной атаке, но нечто такое внезапно повисло в воздухе наполненном вроде как заглушающими все яростными криками, лязгом железа, воплями и стонами раненых, визгом умирающих, лошадиным ржанием, хрипами и еще сотнями разных звуков. Герцог Амели, вокруг которого яростно рубились и умирали сотни его воинов, защищая своего оказавшегося столь незадачливым полководца, замер, уловив эту тревожную ноту, и взмолился: «Ну же! Ну!!» Однако в следующее мгновение ворота осаждаемого им города распахнулись, и в спину генобцам ударили части гарнизона, окончательно захлопнув мышеловку и похоронив всякую надежду не только на победу, но хотя бы на организованное отступление. И эта едва уловимая нота, давшая герцогу призрачную надежду, резко оборвалась, окончательно утонув в какофонии уже даже не боя, а избиения. Избиения, подобного тому, каковое он сам еще не так давно устроил агберскому дворянскому ополчению. Но на этот раз его некому было остановить. Некому… и эта новая мысль внезапно овладела герцогом Амели, сделав его едва ли не одержимым.

– Стой! Остановись! – заорал он. – Бросить оружие, немедленно! Я приказываю! Именем короля Геноба! Немедленно!

Окружавшие его солдаты начали изумленно оглядываться. Их командир, их герцог… просто не мог отдать такого приказа. Это было немыслимо, немыслимо! Но герцог был неумолим. Он обернулся к воинам своего конвоя и сердито приказал:

– Поднимите меня, быстро!

Латники торопливо скрестили пики и подняли своего командующего на вытянутых руках.

– Я, герцог Амели, немедленно приказываю всем, кто меня слышит, сложить оружие! Немедленно!

И яростное сопротивление генобцев, уже понявших, что они проиграли, но с отчаянием обреченных решивших подороже продать свои жизни, внезапно резко упало. Дворяне, в этот последний миг отбросившие всю свою наносную кичливость, весь пафосный снобизм, буквально сочившийся из них во времена, ранее казавшиеся им снулыми и скучными, но теперь представавшие перед затухающими взорами умирающих как самые счастливые, вспомнившие о долге и о том, чем жили поколения их славных предков – о службе и доблести, верности и чести, начали опускать оружие, растерянно вертя головами. Как, герцог, их герцог, говорит такое?

– Остановитесь! – продолжал кричать герцог. – Опустите оружие! Я приказываю вам!

Наконец схватка на этом фланге затихла. Герцог быстро спрыгнул со скрещенных пик и, протолкавшись между смешавшихся рядов, выскочил перед также остановившимися агберцами.

– Я – герцог Амели, командующий этой армией. Я требую немедленно сопроводить меня к его высочеству!

Несколько мгновений ничего не происходило, но затем откуда-то с тыла прозвучала резкая команда, и весь агберский строй слитно раскололся на две половины. Левая половина сделала шаг налево, а правая направо. И все это произошло столь четко и… привычно, что герцог Амели почувствовал, как у него между лопаток повеяло холодком. И он, идиот, еще надеялся справиться с такой армией?.. В конце образовавшегося прохода возник командир на коне.

– Идите ко мне, герцог, я провожу вас к его высочеству.

Герцог Амели на мгновение замешкался, а затем, гордо вскинув голову, двинулся по ровному, будто по линейке выстроенному проходу шириной в два шага, образованному агберскими солдатами.

– Один!

Герцог оглянулся. Латники его конвоя двинулись было вслед за ним. Он сделал жест, приказывая им оставаться на месте. Здесь и сейчас в сложившейся ситуации он был лишен возможности требовать соблюдения хоть каких-то своих прав…

Грон, сидя на коне, с небольшого пригорка обозревал хорошо видимое с этой позиции поле боя. Они побеждали. Он и так в этом не особенно сомневался, но одно дело предположения, а другое – факт, все более и более становящийся очевидным всем. Великолепная выучка, позволявшая очень гибко взаимодействовать на поле боя всем видам и типам войск, а также уникальная для Шести королевств способность перестраивать боевые порядки уже в ходе сражения, создали им такой перевес, что, несмотря даже на почти двукратное превосходство в численности и в среднем заметно лучшую индивидуальную выучку противника, противостоять его армии он был абсолютно неспособен. В общем, ничто не ново под луной. Еще Наполеон, сравнивая свою армию и армию египетского султана, говорил: «Один французский солдат почти всегда будет убит даже одиночкой мамелюком, десять французских солдат уже могут с успехом противостоять десяти мамелюкам, а сто французских солдат непременно разгромят тысячу мамелюков…» Так что битва, и так уже практически выигранная, после удара в тыл полков барона Экарта, державших осаду в городе, окончательно превратилась в форменное избиение. Которое осуществлялось тем успешнее, чем отчаяннее сопротивлялись генобцы. Поэтому когда Грон заметил, что правый фланг генобцев внезапно прекратил сопротивление, он лишь нахмурился. Что-то пошло не так. Ему не нужны были пленные мятежники, он был согласен только на мертвых… А буквально через пару минут от также остановившейся линии агберских королевских полков отделились двое всадников и отчаянным галопом понеслись в его сторону.

– Кто это? – удивленно спросил в пространство барон Шамсмели.

– Вероятно, герцог Амели… – прищурившись, чтобы разглядеть приближавшихся всадников, отозвался Грон. Он не знал командующего объединенной армией мятежников в лицо, но кто еще смог бы остановить яростно сопротивляющихся генобцев?

– Вы… вы правы, – сказал барон Шамсмели, привставая в стременах. – Это он.

Герцог Амели спрыгнул с коня, едва только переведя его с галопа на рысь, и, сделав четкий шаг вперед, внезапно опустился перед Гроном на одно колено.

– Милости… – хрипло произнес он пересохшим горлом.

– Она с вами, герцог, – холодно отозвался Грон.

– Не для себя! – гневно блеснув глазами, вскричал герцог. – Мною и моей жизнью вы можете располагать как пожелаете. Я прошу у вас милости для моих людей, ваше высочество.

Грон несколько мгновений помолчал, а затем неторопливо спрыгнул с коня и, сделав два шага, наклонился и вежливо поднял герцога с колена.

– А зачем мне это? – негромко и этак доверительно обратился он к вставшему напротив него коннетаблю короля Геноба. – Чтобы вскоре, года через три-четыре после того, как я проявлю эту милость, они снова устроили мятеж? Ведь мы же с вами знаем, герцог, как легко возбудить их гордость, снобизм, уязвленное самолюбие, и, главное, знаем, кто не только способен, но и будет это делать. Не так ли?

У герцога перехватило дыхание. Этот… он… принц-консорт прав, совершенно прав. И ему абсолютно нечего возразить на это. Герцог Амели оглянулся на своих избиваемых воинов и от отчаяния прикрыл веки. Он не мог на это смотреть…