Люди меча - Александр Прозоров

— Неделю на дорогу туда, неделю на дорогу обратно, — прищурил один глаз фогтий. — Месяц там, быстро в этом мире никаких дел не делается. Если сейчас конец апреля, то при хорошем раскладе вначале лета мы уже успеем отсюда сбежать, плотно набив карманы. А королевство обустроим себе где-нибудь южнее, в более курортных местах. На Балканах, говорят, хорошо. Что там сейчас?

— А тоже, что и везде: Турция, — развел руками Чижиков. — Так что, я бы посоветовал лучше Корсику или Сицилию. Там и климат хороший, и в военном отношении потрясений не ожидается.

— Мальчики, мальчики, — похлопала в ладоши Неля. — Пока вы еще не поделили между собой Тибет и дельту Амазонки, может быть, сядете и напишите по паре посланий европейским монархам? Или они уже недостойны вашего внимания?

* * *

Русские бежали словно от нашествия чумы, словно на них обрушился гнев господа или неисчислимая армия безмолвных невидимых духов, помрачающая разум. Они бросали крепости и замки на произвол судьбы, они оставляли в городах отряды из десяти-двадцати стрельцов с одним боярином вместо необходимых нескольких сотен, они бросали награбленное добро, забирая лишь самое легкое и дорогое — золото, серебро, каменья, навьючивая их в тюки на спины выведенных из оглоблей коней, после чего вскачь уносились по дорогам, ведущим на восток, оставляя на городских улицах и лесных дорогах целые обозы с верхом груженых телег.

Ливонцы с недоумением смотрели вслед уносящимся язычникам, с опаской сторонились русских повозок, но рано или поздно находился смельчак, который хватал с нее какой-нибудь кувшин или канделябр, отвязывал сундук, стаскивал на землю тюк с тканью — и вскоре его осмелевшие соседи тоже кидались на ничейное добро, споро растаскивая его по домам.

И только дерптский епископ с удовлетворением улыбался, выслушивая доносы демона о все новых и новых брошенных селениях. Священник настолько гордился своей идеей о нападении Швеции на русские земли, что даже решил вознаградить себя и приказал вернуть перину в верхние покои, постелив ее поверх аскетичного топчана.

— Господин епископ, к вам прибыл воевода из Дерпта, — постучавшись, доложил Флор.

— Прикажи стол накрыть богато, и проси, — засмеялся священник. — Вот уж не думал, что когда-нибудь буду раз увидеть этого язычника. И приготовь бочонок мальвазии. Кажется, воеводе это вино понравилось.

И он снова с чувством расхохотался.

Разумеется, приглашения к хозяину замка боярин дожидаться не стал и поднялся в малый зал еще дел того, как слуги успели накрыть стол. Кивнул священнику:

— Здрав будь, господин дерптский епископ.

— И ты здравствуй, Петр Иванович, — хозяин сделал рукой приглашающий к пустому столу жест. — Какая забота привела тебя ко мне, воевода?

— Прощаться приехал к тебе, господин епископ, — вздохнул воевода. — Кромешник государев всех ратных людей под свою руку требует, к Ладоге наказал собираться. В городе оставляет малое число людей под командой стрелецкого десятника. В таком разе, и мне здесь делать нечего. Не почину боярину Шуйскому таким войском руководить. В поместье поеду, указов государевых ждать. Ноне он меня заметил, и более не забудет. Много трудов Иван Васильевич к Руси прикладывает, и каждого человека, честного и годного ценит. Кольчугу мне подарил со своего плеча…

Священник уважительно поцокал языком, окинув взглядом броню, которую воевода, похоже, теперь вовсе не собирался снимать — ни на ночь, ни в гости, ни в баню.

Появились послушники с угощением, но Шуйский неожиданно поднялся:

— Благодарствую, но пора в дальний путь. Обоз сложен, лошади впряжены, холопы верхом маются.

— Прими от меня подарок, Петр Иванович, — так же поднялся из кресла епископ. — Вина красного бочонок, мальвазии.

— Благодарствую, господин епископ, но мне и отдариться нечем…

— То не нужно, воевода. Ты любовь и мою и всего Дерпта деяниями своими заслужил. Сказывали мне, порядок при тебе, Петр Иванович, куда крепче моего держался. Боярские дети ежедневно город объезжали, забирали всех людей пьяных и дурно себя ведших, в дома горожан стрельцы не вторгалось, их жен и детей не пугали. Кавалеры мои и те подданные, которые хотели выехать с семействами из города, выехали под прикрытием русских отрядов, и с ними не случилось ни малейшей неприятности. Пития крепких напитков ратники твои не допускали вовсе, чем всех удивили изрядно. Дом твой и уши были отворены для каждого, кто приходил с жалобою на русских ратных людей. То великое дело, беды войны хоть от единого города отвесть, насилия не допустить и заслужить благодарность покоренных. Посему, воевода, очень прошу: прими подарок, не обижай.

— Ну хорошо, — милостиво согласился боярин. — Пусть холопы заберут. А теперь прошу простить, господин епископ, пора.

Священник проводил его огорченным взглядом, но как только дверь закрылась, расплылся в ехидной ухмылке:

— Пей воевода, пей мою мальвазию и радуйся моей любви. Нет нужды лишний раз озлоблять уже изгнанного врага. Пусть лучше мнит себя другом и поддается на просьбы и советы. Ты мне еще пригодишься, воевода. И сам не заметишь, как руками своими Московию сам душить начнешь. А ради этого мне вина не жалко. Хоть все отдам. Флор! Ты где? Прикажи принести чернила, перо и бумагу. А сам в дорогу сбирайся. Отвезешь письмо в Ригу, где магистр Фюрстенберг от русских ратей прячется. Передашь, что изгнаны они почти все. Пусть приходит и занимает свободные города крепкими гарнизонами… Хотя, я все это ему в письме отпишу.

Дерптский епископ думал о том, что настала пора открывать закрома, и пускать в дело накопленное за последние годы серебро. Договариваться с магистром, самому отправляться домой — в Саксонию, Померанию, набирать с помощью слова Божьего и щедрости ландскнехтов, направлять их сюда. Чтобы в следующий раз, когда русские сунутся в Лифляндию, их ждали не радостные сервы и трусливые горожане, а крепкое войско из закаленных в боях латников и мушкетонщиков.