В когтях неведомого века - Андрей Ерпылев

Жора бросил взгляд в ту сторону, куда указывал шут, и действительно разглядел стройную и изящную, даже в тяжелом, по современной моде, парчовом платье, молодую женщину, поверх веера из страусовых перьев игриво постреливающую в их сторону глазками сквозь прорези шелковой маски. Неуклюже топчущийся рядом с ней верзила – не менее двух метров ростом и немногим меньше этого в плечах, что само по себе было неслыханно в субтильную эпоху, слыхом не слыхавшую о такой сатанинской шутке, как акселерация, равно как о тренажерах и «качалках», – казался задником театральной сцены, не более того…

– Хотите, Жорж, я вас представлю этой красотке? – великодушно предложил Леплайсан и тут же загорелся этой идеей: – Действительно, сударь…

– Да что вы, Людовик! – не на шутку перепугался Арталетов. – Бросьте! А что скажет ее кавалер?

– Да этот увалень не в большей степени ее кавалер, чем наш добрый Фридрих! – Шут кивком указал на Барбароссу, по обыкновению хлещущего вино в компании изрядно подвыпивших ландскнехтов. – Спорю на пять золотых экю, что она будет только рада поводу отвязаться от орясины!

– Да хоть на десять, – уныло промолвил Жора, хорошо помня свой «успех» у девушек в родном мире, в основном и позволивший освободить спящую мегеру из хрустального гроба. – Все равно ничего не получится…

– Ловлю на слове!

Легко поднявшись на ноги, Леплайсан подхватил упирающегося друга под локоток и потащил через весь зал к приметной парочке. Хватка у не отличавшегося могучим экстерьером шута была железной, и Георгий только скользил подошвами по гладкому, как зеркало, навощенному паркету в тщетных попытках затормозить.

– Мой лучший друг и друг короля, шевалье д'Арталетт к вашим услугам, сударыня! – представил «буксир» свою «баржу», едва они оказались поблизости от незнакомки в полумаске. – Сам не представляюсь, так как вам, прелестница, мое имя, вероятно, неплохо известно.

Прелестница кокетливо хихикнула в веер, скромно потупив глазки.

– Разрешите поинтересоваться вашим именем?

– Графиня Лезивье, сударь…

Жора почувствовал, что драгоценный дворцовый паркет куда-то уплывает у него из-под ног, подобно уходящему от перрона вагону… Графиня! Да еще Лезивье! Так это не плод больного воображения, не пустые мечты!..

– Позвольте!.. – обрел наконец дар речи могучий кавалер графини, носящий щегольскую форму королевских гвардейцев.

– Позволяю!.. – царственным жестом отмахнулся от него шут, норовя поймать узкую руку графини, затянутую в шелковую перчатку, чтобы запечатлеть на ней страстный поцелуй.

– По какому праву?.. – не унимался обалдуй, никак не желающий признавать своего очевидного фиаско, не то от упрямства, не то по причине крайней врожденной тупости.

– Оставляю вас, мои голубки, на пару минут… – сообщил Леплайсан Жоре и графине, не спускающим друг с друга глаз. – Aliis inserviendo consumer[54]… Поворкуйте тут, потанцуйте, а мы с господином… Ваше имя, сударь?..

– Барон де Жевондье, сударь!

– Де Жевондье! О боже, что за имя!.. Тут душновато: мы с господином бароном выйдем в сад несколько освежиться и попутно решить вопрос относительно прав и обязанностей. Не скучайте!..

– Он его убьет… – растерянно промолвил Арталетов, глядя вслед удаляющейся парочке.

– Кто кого? – спросила дама и тут же перебила сама себя: – Впрочем, какая разница!.. Вы танцуете, сударь?..

* * *

В саду, куда шум бала доносился едва-едва, упоительно пахло какими-то цветами, даже не подозревавшими о всевозможных удобрениях, стимуляторах роста, цветения и плодоношения, а также вообще о химии, да и о ботанике заодно, и яростно пиликал на своих балканских скрипочках целый оркестр сверчков, несомненно эмигрировавших во Францию откуда-то из Молдавии или Румынии. Луна любовалась на все это великолепие, скупо расходуя свой серебристый свет.

Графиня и Георгий, сжимающий в своей ладони ее нежные пальчики, сбежали по мраморной лестнице и сразу стали невидимыми для всех.

Сердце Арталетова бухало, словно давешний молотовый снаряд на Монетном дворе, грозя пробить грудную клетку и улететь куда-то с третьей космической скоростью, чтобы навсегда покинуть бренную Землю и уйти в просторы мироздания. Он чувствовал себя на седьмом небе от счастья: мудрено ли – вот она, его мечта, его любовь, совсем рядом… Вовсе не бестелесный образ, вызванный из глубин подсознания ребенка семидесятых, зажатого суровой действительностью в жесткие тиски условностей, грезившего бесплотными призраками и абстрактными идиомами… Ее можно потрогать, с ней можно танцевать (боже, как боялся Жора в танце наступить своей хрупкой партнерше на ногу или допустить еще какой-нибудь непоправимый ляп!), можно поцеловать, в конце концов!..

Графиня увлекла едва стоящего на ватных ногах Георгия в узкий промежуток между высоченными кустами, источающими нежный аромат, и порывисто повернулась к нему лицом. Высокая грудь, полуобнаженная декольте и еще приподнятая корсетом, вздымалась в каких-то сантиметрах от него, запрокинутое лицо, полуоткрытые манящие губы…

Жора потянулся к ним, чувствуя, как садовая дорожка под ногами превращается в кисель, не сознавая, что делает, вдохнул чудесный аромат…

– Постойте! – Твердые ладошки графини уперлись в грудь Арталетова. – Дайте мне одну минуту, я вернусь в зал и сразу же – назад…

– Вас волнует судьба вашего кавалера, – стараясь приглушить горечь в голосе, полувопросительно-полуутвердительно промолвил Георгий, отстраняясь.

– А вы ревнивец, сударь! – Сложенный веер игриво шлепнул его по губам, щекотно задев при этом пушинками нос. – Как вам не стыдно!.. Ну, не дуйтесь, не дуйтесь… Я вернусь…

Чудесное видение ускользнуло, будто дуновение ночного ветерка, оставив после себя тонкий полузнакомый аромат… Нет, отголосок аромата, ощущение его…

Георгий со стоном опустился на влажную от росы траву, не думая о своем бальном наряде, стоившим, в переводе на «деревянные», почти как «Жигули» не самого раннего года выпуска.

«Вот продинамила так продинамила! – с отчаяньем подумал он, все еще надеясь на что-то и понимая, что все надежды тщетны. – Лох вы, д'Арталетт! Лох ушастый. И это не оскорбление, а медицинский диагноз…»

Откинувшись спиной на ограду какого-то фонтана, струйка которого едва-едва журчала, навевая дремоту, он, запрокинув лицо, бездумно смотрел в ночное небо, покрытое огромными мохнатыми звездами, и просто физически чувствовал, как уплывают минуты, а вместе с ними и остатки сумасшедшей надежды…

Он снова был подростком, неуклюжим десятиклассником, который вот так же, под июньскими звездами, ждал однажды до рассвета свою единственную…

В кустах поблизости давно уже слышались шепотки и недвусмысленное шуршание, взрослому уху говорящие о многом, но ни зависти, ни раздражения они у Георгия почему-то совсем не вызывали… Он по-прежнему смотрел в медленно поворачивающийся над ним небесный свод и ждал…