Корень мандрагоры - Евгений Немец

Наконец мы оставили позади последний квартал, и автобус, клюнув носом, устремился с холма вниз. Везде, насколько хватало глаз, растекалась волнистая долина предгорья. Казалось, что холмы покрыты не травой, а мягкой лоснящейся шерстью, причем каждый первый волосок был зеленым, а второй желтым. Эти холмы хотелось потрогать пальцами, погладить, почесать за ухом… Да, они напоминали мне спину лошади или, быть может… верблюда?..

Я почувствовал на себе взгляд и оглянулся. Позади меня в левом ряду сидел мужчина лет тридцати пяти и пристально за мной наблюдал. Шорты, ботинки на толстой подошве, рубашка с коротким рукавом цвета хаки, на голове брезентовая панама, на шее недорогой цифровой фотоаппарат и солнцезащитные очки на шнурке — европеец.

— Do you like this place? — спросил я его и улыбнулся.

— Yes.

— Me too.

— Good, — ответил он и едва заметно кивнул. В этом его ответе и в том, как он продолжал меня рассматривать, было что-то отстраненное и даже равнодушное. Мне подумалось, что этот турист — немец. Я отвернулся. Через мгновение я выкинул его из головы.

Автобус, пройдя нижнюю точку спуска, натужно гудя, пошел на подъем. Я оглянулся и долго смотрел на уходящую к северу долину. Местами солнце пробивалось сквозь облака и, пронизывая толщу густого синего неба, высвечивало на мятом покрывале долины яркую рябь. Эти пятна желтого света казались пеной на гребнях зелено-коричневых волн, а вся долина — застывшим океаном. Что-то в этом было от океаномании Айвазовского, от мгновенного снимка, статика которого сиюминутна, а значит, в следующее мгновение долина может ожить и потечь… Я подумал: может быть, это памятник Великому потопу? Монумент, занимающий тысячи квадратных километров, в память о тех временах, когда океан начал отступать, и над его поверхностью все выше и величественнее вздымался Казыгурт, а лоцман Ной уже вел свой корабль к этой пристани… Мне вспомнилось, как я стоял у черного окна своей комнаты, за которой хлестал холодный дождь и выл ветер, и думал, что Казахстан — это страна, где много неба, много простора и много меня самого. Информационная структура моего воображения не лгала мне — все именно так и оказалось. Я был рад, что согласился на путешествие.

— У-у-у-х… — тихо выдохнул Кислый.

Мара положил руку мне на плечо, привлекая внимание. Я посмотрел на него, потом проследил за его взглядом. Автобус выполз на вершину холма, вой двигателя немного утих, и нам открылся пейзаж, до этого скрытый холмами. Темно-серая лента асфальта уносилась вперед, то обрываясь, то выскакивая из под-земли уже на следующем холме. И прямо по курсу синусоиды дороги, занимая треть горизонта, лежала гора.

Пожилой казах оглянулся на нас с улыбкой.

— Казыгурт, да, — прокомментировал он с гордостью.

Я кивнул ему и снова вернулся к горе. Она ничего мне не напоминала. В базе данных моей памяти, как сказал бы Мара, не было ни одного образа, который хоть отдаленно можно было бы ассоциировать с этой громадиной. Казалось, какой-нибудь гекатонхейр — сторукий исполин Аида — ударил изнутри кулаком, и земная твердь вспучилась, выдавив в космос небесную синеву. Наверное, поэтому небо над Казы-гуртом такое прозрачное… И еще на вершине горы, словно шапка белоснежного меха, сидело облако… Я смотрел и чувствовал, что мне не хватает сердца, чтобы увиденное вобрать в себя целиком.

Чуть позже я вдруг вспомнил про иностранца и оглянулся: немец щелкал гору на свой фотоаппарат и не обращал на нас никакого внимания.

В поселке мы разделились. Мара отправился на поиски информации, мы с Кислым — продуктов. Через три часа мы собрались снова, в кафе плотно заправились лагманом с лепешками и, навьюченные как верблюды, прямо через холмы пошли на юго-восток. Мара выяснил у местных следопытов, в каких местах есть ручьи с питьевой водой, и это стало определяющим фактором в выборе маршрута. Туда, куда вел нас Мара, нечего было и думать добраться на автотранспорте. На лошадях и тем более на верблюдах никто из нас никогда верхом не сидел, к тому же в этом случае нам пришлось бы брать с собой проводника, который отвел бы назад животных, а Мара не хотел, чтобы кто-нибудь знал, где именно мы остановимся. Так что мы закинули на плечи рюкзаки и, провожаемые внимательными взглядами стариков с коричневыми морщинистыми лицами, потопали пешком.

Мы шли целый день, изредка делая привалы. Кислый держался молодцом. Будучи в нашей экспедиции самым худым, он тем не менее тащил свой рюкзак с безразличием и спокойствием мула. А поскольку в провизию Кислый вложился на треть меньше нас с Марой, объясняя это перманентной бедностью, то и рюкзак у него был в полтора раза тяжелее, — он сам предложил такой вариант, на что я охотно согласился. Выбить из него, чертового скупердяя, лишний червонец все равно было невозможно. Мара же свою ношу попросту не замечал. Его глаза горели, и только здравый смысл не позволял ему перейти с ходьбы на бег. Но ему все равно приходилось останавливаться, чтобы мы не отстали и не потерялись. Пожалуй, из всей экспедиции только я обращал внимание на тяжесть своей ноши.

Всю дорогу Казыгурт оставался по правую руку. После обеда облако, обнимавшее вершину горы, рассеялось, открыв для обозрения две кривые белые полосы, спускающиеся с вершины на четверть горы. Это был снег. Там, у самого неба, царствовала вечная зима… Склоны приобрели бледно-кофейный цвет и покрылись тонкими росчерками черно-зеленых штрихов, обозначивших линии хребтов или выступы скальной породы… Гора менялась каждую минуту, и я не уставал наблюдать за этой трансформацией и любоваться ею.

За день мы прошли километров тридцать пять. Мара каким-то образом вычислил это с помощью компаса и карты. Судя по страшной усталости, которую я испытывал, так оно и было. В уступе между холмами наш уважаемый следопыт нашел ручей, и это означало, что путешествие завершилось. Вдобавок ко всему на вершине соседнего холма торчала высокая сосна с кривым стволом и костлявыми ветвями, а стало быть, отпадала потребность в поисках топлива для костра. Когда мы, вымотанные переходом, разбили лагерь, вечер уже укрывал долину и горы одеялом сумерек. Я поднялся на соседний холм и отломил от сосны пару сухих веток. Подняв к небу глаза, я увидел беркута — там, в вышине, солнце еще играло густо-оранжевым и малиновым, и в этом пласте сюрреалистичного света беркут неторопливо выписывал дугу. Я помахал ему, в ответ он взмахнул крыльями и заложил вираж в другую сторону. Должно быть, он тоже был рад нашей встрече.

Я вернулся в лагерь и развел костер.

— Ну что ж, друзья мои, — сказал Мара, раскладывая на чехле от палатки лепешки, помидоры и козий сыр. — Добро пожаловать к нашему дастархану.

— Куда? — не понял Кислый.

— Так казахи называют свой приземистый стол и сам процесс застолья, — пояснил я, потом достал бутылку восьмилетнего армянского коньяка, который припрятал еще дома, задумав распить его в конечной точке нашего путешествия, добавил: — Ну, а что за дастархан без глотка хорошего алкоголя?

Быстро расправившись с ужином и коньяком, мы расстелили спальные мешки вокруг угасающего костра, забрались в них и отдались чувству усталости и удовлетворения.