Чудовища были добры ко мне - Генри Лайон Олди

– Каффа?

– Будешь?

Вульм скривился:

– Гадость. Хуже смерти. Что еще, по-твоему, хуже смерти?

Складывалось впечатление, что ответ хорошо известен Вульму из Сегентарры, причем по собственному опыту.

– Утрата себя, – равнодушно ответил Циклоп.

– А это разве не смерть?

– Нет.

– Вы, маги, любите морочить голову…

– Я не маг. Не веришь? Твое дело. Как-нибудь на досуге расспроси Симона, и он объяснит тебе, почему я не маг. Молчи! Скажи только: «Спрошу, если выживет!», и я убью тебя этим котелком. Несмотря на все твои кинжалы…

Взяв котелок за дужку, Циклоп выразительно посмотрел на собеседника. Вульм ждал, что сейчас ему подарят новую, чугунную шапку, но Циклоп драться не стал. Понюхал каффу, хмыкнул и разлил густую жижу в оловянные кружки. Пригубил первым, обжегся, с шипением выдохнул сквозь зубы:

– Ш-шебуб… Камень в Симоне – это Шебуб. Демон.

– Допустим, – Вульм взял вторую кружку.

– Не удивлюсь, если где-то, – палец Циклопа указал на каффу, оставшуюся в котелке, словно напиток воплощал глубины преисподней, – бродит несчастный, умирающий Шебуб, часть которого – Симон Пламенный. Или не бродит, если ему не встретился второй, адский Циклоп. Шутка ли, двадцать лет! Может, сдох Шебуб, и жив лишь той частью, что в Симоне…

Он замолчал. Занялся каффой: нюхал, прихлебывал, вздыхал. Жилы на лбу вспухли, потемнели. У висков они сделались и вовсе черными. Казалось, горячая каффа течет по ним прямо в мозг. Глядя на Циклопа, Вульм с трудом гнал прочь видение, достойное умалишенного. Ад, мрак кромешный, и во тьме стонет исчадье Сатт-Шеола, кошмар по имени Шебуб, бессилен справиться с огнем, которым сделалась одна из четырех его лап. Стонет, корчится, проклинает миг, когда битва связала его общей пуповиной с Симоном Пламенным…

– Ты любишь музыку? – внезапно спросил Циклоп.

– Нет.

– Инес любила. У нас месяцами жили какие-то музыканты. Я различал их не по именам, а по инструментам. Арфа, гобой, виола. Демоны, говорил я. Они превратили башню в филиал геенны. Если есть ад, то он таков: ни минуты тишины. Инес смеялась. Демоны, соглашалась она. И прибавляла: демоны – музыка Ушедших.

Вульм промолчал. Взгляд его был красноречивее любых слов. «Здесь кое-кто свихнулся, – криком кричал этот взгляд. – И это не я.»

– Понимаю, звучит дико, – Циклоп рассмеялся. Лицо его пошло пятнами, словно Творец решил покончить с миром, а начать решил с окрестностей Шаннурана. – Инес много лет изучала наследие Ушедших. Куда дольше, чем я ее знал. «Что есть музыка? – спрашивала она меня. – Звук, организованный во времени. Разной высоты, в разных сочетаниях. Гармония, ритм, мелодия. А мы плачем и пляшем. Радуемся и грустим. Нас охватывает неистовство, нам хочется спать… Ты в силах представить музыку без звука?» Нет, отвечал я. Она смеялась…

Он долил в кружку из котелка.

– По мнению Инес, музыка Ушедших не нуждалась в звуках. Она состояла из чистых страстей. Чувств и порывов, организованных не только во времени, но и в пространстве. Слушатель оформлял такую музыку сам, в меру своих талантов. В Предвечном Мраке, в скриптории Ушедших, демоны – комбинации чистых чувств. Человеку плохо известен накал беспримесных страстей. Вызвав их, мы дарим им форму – на свое усмотрение. Видел, как оргиасты буйствуют на своих плясках? Воплоти такой танец – получишь демона.

Вульм вспомнил свои встречи с отродьями Бела. О, страстей было – хоть отбавляй! Правда, это были его собственные страсти. Демоны же большей частью норовили разорвать Вульма на куски. Зазевайся – и тебя заново организуют хоть во времени, хоть в пространстве.

– Бред, – озвучил он свои выводы. – Шебуба видел? Хороша музыка…

– Хороша, – согласился Циклоп. – Мощь, экспрессия. Звучи Шебуб попроще, Симон давно бы включил его тему в свое звучание. Ан нет, упирается. Даже, Бел его дери, норовит перенастроить мага под себя. Изменить гармонию, овладеть ритмом…

– Ха! – отмахнулся Вульм. – Демоны – это чудовища.

Циклоп пожал плечами:

– Вряд ли. Чудовища всегда были добры ко мне.