Орден Святого Бестселлера, или Выйти в тираж - Генри Лайон Олди

Почему мир физический, природный, где приходится пулять-шмонать-колотить, для многих более интересен, чем мир внутренний, где, по большому счету, можно создавать собственную реальность?! Не потому ли, случаем, что у них самих внутри остался лишь кусочек, ошметочек когда-то бессмертной души, которой на физические действия, может, еще хватит, а вот на что-то большее – увольте…

Из личной переписки В. Снегиря

Часть первая

(плагиат, постмодерн, психоделия и еще что-то на букву «П»)

– Вот так скотина! Добрые люди кровопролитиев от него ждали, а он Чижика съел!

– Risum teneatis, amici![1]Чижика съел!

– Дурак! Его прислали к одному знаменателю нас приводить, а он Чижика съел!

– Бурбон стоеросовый! Чижика съел!

– Не верю, штоп сей офицер храбр был; ибо это тот самый Таптыгин, который маво Любимова Чижика съел!

Мотая головой и смиренно ожидая, пока вся эта салтыково-щедриха, – прости засранца, Михал Евграфыч! – распоясавшаяся исключительно в моем скромном рассудке, стихнет, размышляю о сне разума, рождающем красавиц и чудовищ. Перевозбужден, огорошен, отморожен, а также, в ожидании припав к стопам фортуны, вожделею малого, ибо покой нам только…

Так.

Похоже, традиционно белый хорей скончался в муках. Уступив место выродку по имени Возвышенный Штиль. Что говорит о помутнении сознания. А поскольку лишь в бреду можно заняться лирическими (пейзажными, философскими, краеведческими и пр.) отступлениями, презираемыми читательской массой, взалкавшей динамики сюжета, и осуждаемыми критической популяцией, то – занимаюсь.

В смысле, отступаю.

Однажды все случается впервые. Вот и я впервые понял, что бывает, когда неумелый автор ведет-ведет текст от первого лица, а потом вдруг возьмет, поматросит и бросит до второго пришествия, упиваясь повествованием иного, скажем прямо, дурного толка. Стилизация, персонификация, красоты-высоты, то да се… Первое же лицо (узнаете? а без галстука?!) тоскует, рвется в дело, но, жертва произвола и кривой архитектоники, опутано наркозом и происками стиля, вынуждено прозябать в безвестности, в пыли сундука, ожидая, пока шалопай-кукольник сподобится вынуть пыльную марионетку, заявив urbi et orbi, сиречь городу и миру:

– Се герой!

Вынули.

Заявили.

Ну и? – ну и не и…

Конец отступлению. Вперед, на амбразуру!

Часть вторая

(художественная, хрестоматийная и еще какая-то на ту же букву)

– Как вы себя чувствуете, Владимир Сергеевич?

У ног доверчиво извивалась лиана арктической пальмы, притворяясь удавом-вегетарьянцем. Вокруг было зелено и душно. Цвели манго, колосились авокадо, кустились карамболи, пчелы вгрызались в кокосы, желая млечной пыльцы, а в двадцати шагах от меня волхвы-старообрядцы мучили связанного хуанодона, верша Зов Плодородия. Бедная рептилия всячески возражала, принимая облик самцов разных видов – так хуанодон вторгался в доверие к наивным самкам, подкидывая свои яйца в чужие гнезда, – но волхвы были беспощадны. Дряхлые, седые, сплошь в морщинах-складках, они разделись донага, возбуждая пленника словом и делом, и я мельком посочувствовал хуанодону. Единственная дама из их компании сидела рядом со мной: праматерь Ева на пенсии.

Обнаружив, что и сам гол как сокол, задумался о геронтофилии.

Нет. Не склонен.

– Владимир Сергеевич, с вами все в порядке?

– Уйди, старушка, я в печали! – От Михал Евграфыча ненавязчиво перебираюсь к Михал Афанасьичу, но волхвица не оценила.

– Я врач, я хотела бы знать…

– Психиатр? – догадался я.

– Анестезиолог. Меня зовут Мария Отаровна. Фамилия Френкель.

– Очень приятно. Чижик В. С. Но к чему такой официоз между двумя нагими индивидуумами?