Магия ворона - Маргарет Роджерсон

Я знала, с той же непоколебимой уверенностью, с которой утверждала бы, что солнце встает на рассвете, что Грач будет защищать меня от остальных фейри даже ценой собственной жизни. Мысль эта не казалась мне романтичной, скорее, трагичной и мрачной. Если бы что-то подобное произошло, не существовало бы никаких положительных исходов для нас обоих: мы бы погибли. Я украдкой бросила взгляд на него, усевшегося рядом с троном Овода. Как всегда элегантный, он как будто чувствовал себя неуютно в парчовом кресле, которое принесли для него: сидел, беспокойно наклонившись вперед, положив руку на колено, вполуха слушая болтовню Жаворонка. Он заметил, что я смотрю на него, и встретился со мной взглядом. Я почему-то заметила у него на щеке выбившийся темный локон челки. И быстро отвернулась, возвращаясь к работе.

Для портрета Наперстянки я выбрала человеческую радость. Кажется, то, что сами фейри между собой считали радостью, бывало двух разновидностей. Первой было нечто, напоминающее ханжеское, бесстрастное торжество обманутой жены, вдруг узнавшей, что любовница мужа свернула шею, свалившись с лестницы. Второй было тщеславное, эгоистичное, снисходительное удовольствие: богатый аристократ, осознающий, что дохода от его серебряных копей хватило бы на то, чтобы следующие три столетия питаться одной икрой, если бы ему было суждено прожить достаточно долго, чтобы этим насладиться.

Так что, взяв в руки перо Грача и набрасывая черты Наперстянки голубичным пигментом, я вложила в них огромную лучистую радость: когда крепко обнимаешь любимого человека или узнаешь родной силуэт, спускающийся навстречу по дороге после месяцев разлуки, выхваченный на горизонте рассветным заревом. Без четкого и блестящего совершенства масляных мазков на холсте в моей работе появилось что-то обнаженное, сырое – менее красивое, менее реалистичное, но более мощное. Случайная линия у рта Наперстянки, которую я не могла стереть и исправить, создавала ощущение, что она прячет улыбку. Смех виднелся в глубине ее глаз, обрамленных морщинками. Несовершенство стиля и материалов позволяло легче передавать человечность. Придворный алхимик превращал золото обратно в свинец.

Закончив, я поднялась и сделала реверанс. Наперстянка подошла ко мне, чтобы забрать кусок бересты с мольберта. Весь двор затаил дыхание. Никто не говорил ни слова; необычно тихим и неподвижным показался мне Овод. Хотя прошло всего лишь мгновение, но этого мига, в течение которого Наперстянка бесстрастно изучала мою работу, хватило, чтобы напряжение в груди наросло до такого предела, что мне захотелось кричать.

– О, как необычно! – воскликнула она голоском высоким и чистым, как позвякивание вилки по хрустальному бокалу. Она показала портрет остальным, но почти сразу снова развернула его к себе и продолжила изучать его, не дав другим фейри даже разглядеть детали. Ее улыбка переменилась. В глазах появилась какая-то пустота. Придворные радостно перешептывались, и напряжение спало, но она стояла над портретом, будто оцепенев, рассматривая другую себя – ту, что могла почувствовать человеческую радость. Кроме меня, никто не замечал того, как странно это было.

«Никто, кроме меня и Овода, – поправилась я, – и Грача». Я снова бросила взгляд в сторону трона. Они тоже внимательно наблюдали за Наперстянкой.

Я вдруг вспомнила слова Жаворонка: «Овод предвидит события, прежде чем они происходят».

Тем утром он отказался позировать для моей первой демонстрации. Тогда я не придала этому значения, но сейчас задумалась. Ждал ли он чего-нибудь? Чего-то, что уже предвидел?

Краем глаза я заметила движение. Оглянулась и увидела, как Наперстянка быстро покидает тронный зал, держа портрет перед собой на вытянутых руках, как будто ей против ее воли впервые в жизни дали подержать младенца.

Мелко, почти неощутимо, задрожало перо в моих пальцах. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться.

Следующим подошел Ласточка. Его изъян крылся в волосах – светлых, цвета паутины, и таких тонких, что они буквально парили вокруг его головы, как пушок молочая. По возрасту он казался чуть старше Жаворонка, но младше Грача; и его огромные глаза и юношеские черты отлично подходили для того, чтобы изобразить человеческое изумление. Когда я закончила портрет, он унесся, прижимая его к груди, и принялся хвастливо показывать его всем вокруг, особенно тем фейри, которым предстояло ждать своей очереди несколько часов.

Время тянулось медленно. Каждый портрет становился камнем, сумма которых позволила бы мне вымостить дорогу к дому. Я потеряла счет картинам, которые написала, запоминая лишь эмоции, которые использовала: любопытство, удивление, веселье, блаженство. Пигментов в мисочках становилось все меньше.

Все это время я чувствовала на себе взгляд Грача… и ни разу не рисовала скорбь.

Каждый из фейри по-разному реагировал на свое превращение. Кто-то смеялся, как будто это была забавная шутка. Кто-то вздрагивал и пугливо хихикал. Эти фейри, как я заметила, выглядели заметно моложе других. Те, что постарше, просто стояли и смотрели, как Наперстянка. А кто-то отходил в сторону, садился и молча смотрел вдаль; выражения их лиц были так мало похожи на человеческие, что я не могла даже представить себе, о чем они думали. Хотя фейри переставали стареть, когда достигали где-то возраста Овода, мне казалось, что эти старше всех остальных.

Рисовать весь день оказалось утомительно, как бежать марафонскую дистанцию. Мой правый локоть ныл от того, что я не разгибала его уже несколько часов. Ягодицы и колени страшно болели от бесконечного сидения. Мои пальцы, в каком-то спазме сжавшиеся вокруг пера, сначала одеревенели, потом заболели и, наконец, онемели; суставы хрустели, когда я распрямляла их. И сильнее всего болело мое лицо от натянутой улыбки. Должно быть, это оцепенелое выражение со временем стало жутковатым, но фейри этого, кажется, не замечали.

Через какое-то время многие фейри, уже получившие свои портреты, собрались на лужайке, чтобы поиграть. Я с облегчением осознала, что больше не являюсь главным предметом внимания, когда придворные начали играть в бадминтон и кегли. Все оживились. Я услышала, как позади меня ерзает на своем сиденье Грач. Моя улыбка на мгновение стала искренней, когда я представила себе, каково ему было так долго сидеть на одном месте.

Наконец он провозгласил:

– Надо сказать, не вижу смысла продолжать тут сидеть! – и унесся побеждать Ласточку в наземном бильярде. Далее он проиграл Наперстянке в жмурки, но, овладев собой, бесстыдно разгромил всех, кто играл в бадминтон и кегли. Жаворонок прыгала за ним, как любопытная бабочка, пока он выигрывал каждый матч на своем пути.

Я с интересом заметила, что фейри играли на человеческой скорости. Возможно, это правило делало игры более сложными и занятными. Я несколько раз видела, как перьевой воланчик пролетает мимо игрока на расстоянии, которое фейри уж точно могли преодолеть без особых усилий. Грач снял свой плащ и закатал рукава. Когда он двигался, изгибаясь, белая рубашка показывалась из-под его обтягивающего жилета, подчеркивая его стройность. Мускулы перекатывались на полуобнаженных руках, и слегка поблескивали капли пота на шее над расстегнутым воротником. Я видела, как он без лишних усилий сражал чудовищ, и понимала, что утомила его как раз необходимость сдерживаться. В каждом прыжке, в каждом ударе было заметно, как он старается играть вполсилы, как боевой конь, неловко гарцующий в тоненькой парадной сбруе.