Семь грехов радуги - Олег Овчинников

Я напрягся. Таким вступлением и интонациями можно довести нервного слушателя не хуже, чем внеплановым «Лебединым озером».

– Что за новости? – оживился Пашка.

– Не знаю, – сказал я. – Надеюсь, не о нашествии на столицу зеленых человечков. А также голубых, синих и…

– В студии Сергей Дежнев, – вновь заговорил диктор. Повторил для слабослышащих: – Ночные новости. Экстренный выпуск. – И вдруг выдал: – Ночь, господа! – Пауза. – Пора любви и отдыха от трудовых будней. – Пауза. – Московское время. – Пауза. – Один час сорок две минуты. – Пауза. – Что в сумме составляет… – Продолжительная пауза. – Нет, уже сорок три минуты.

Тут, должно быть, ему удалось наконец собраться с мыслями, потому что дальше текст пошел без пауз, лишь с небольшими заминками, хотя и не менее странный.

– В Советский Союз с официальным визитом прибыл федеральный канцлер Австрии Фред Зиновац, – доложил выступающий и вдруг, неслыханное дело, рассмеялся. – Извините, вспомнилось. Просто сегодня четверг, а… По четвергам меня всегда заставляли проводить политинформацию в классе. Не сейчас, в школе… Хорошее было время, а? Советский Союз, Фред Зиновац, школа… Сейчас, правда, время тоже ничего. Один час сорок пять минут. Иначе говоря, без четверти два. Температура воздуха в столице… – Голос куда-то поплыл, затем вернулся, чтобы извиниться: – Прошу прощения, у меня термометр обледенел. Так что, по идее, ниже нуля. Хотя через три дня уже первое апреля, воскресенье. Красный день календаря.

На этот раз Пашка без лишних слов протянул руку к пульту, прерывая экстренный выпуск новостей.

– Нельзя, – с осуждением сказал он, – пить на работе.

– А за рулем? – спросил я. – Можно?

– И за рулем нельзя, – ответил Пашка, протягивая мне пустую чашку.

Я со вздохом плеснул в нее немного из бутылки, и напомнил:

– Только закусывай. У тебя же мероприятие – не забыл? Смотри, не посрами честь российской… Эй! Ты куда, балда, сахарницу потащил?

Выпроводил я его только в начале третьего.

– Напомни, чья завтра очередь звонить в семь утра? – спросил он перед уходом.

– Твоя, естественно. Мне по своей воле в такую рань не подняться, – ответил я и… не обманул, конечно, поскольку сам в тот момент был уверен в том, что говорю, но здорово ошибся.

Потому что без четверти семь меня разбудил звонок в дверь. Пятый или шестой; на предыдущие я не отреагировал, посчитав их продолжением сна.

Босиком прошлепал в прихожую, прищурившись, поглядел в глазок… и убедился, что все еще сплю и вижу кошмар, навеянный прослушанной на ночь сказкой.

«Алеутурук!» – вспомнил я, глядя на причудливый головной убор, целиком закрывающий вид на лестничную клетку. Но, приглядевшись, понял, что ошибся. Она просто не была красной, громоздкая соломенная шляпа с кожаным ободком вокруг тульи.

– Кто там?

– Это я, – донесся из-под шляпы знакомый голос.

– А чего сама не открыла? – проворчал я, открывая дверь.

– Я сумочку свою где-то… – сказала Маришка, шагнула в прихожую и прислонилась к стене, как будто этот единственный шаг отнял у нее все силы. Стянула перчатки, сняла идиотское сомбреро с целиком закрывающими лицо полями…

И тут уж я прислонился к стенке – так что теперь мы стояли друг напротив друга, как часовые по обе стороны от распахнутой настежь двери – и не сполз по ней на пол только потому, что вовремя уперся ногой в полочку для обуви.

Господи, подумал я, какой интенсивный цвет!

Ее кожа и волосы были не бледно-зеленые, не цвета сельдерея или осинового листа, не мятные, салатовые или бамбуковые. Из тех полутора десятков оттенков зеленого, которые обязан знать и различать уважающий себя дизайнер, к ним ближе всего был изумрудный, возможно даже малахитовый.

Короче говоря, они были очень насыщенного, не просто зеленого, а ТЕМНО-и вместе с тем ЯРКО-зеленого цвета! И я не знаю, чем и как долго надо заниматься, чтобы добиться такой интенсивности!

«Убью, – с отчаянным спокойствием, какое приходит лишь в паре с похмельем, подумал я. – Вот сейчас покраснею и убью».

– Что же мне теперь делать? – спросила Маришка и подняла на меня глаза – зеленые от природы, а теперь позеленевшие до белков, в которых стояли слезы, то ли прозрачные, то ли того же цвета. Они больше не казались мне кукольными.

– Это зависит, – сказал я, – от того, что ты делала до этого.

– Я расскажу, – пообещала она. – Я все расскажу.

И рассказала.