На неведомых тропинках. Шаг в пустоту - Аня Сокол

Я стояла на месте. Это значило одно — non sit tempus совершало невозможное, оно само шло ко мне. Святые, где же я? Любой переход — это дорога, ее-то под ногами и не было. Пространство без времени окружило меня со всех сторон. Я ушла в non sit tempus. Я все-таки потерялась.

— Здесь все не то, чем кажется. — Я коснулась пальцами разгоряченного лба, пытаясь изгнать из головы все поддельное, что вложил туда джинн, искаженную реальность, отвечающую моим желаниям.

— Трудно отличить правду от лжи? — раздался позади грустный голос.

Я мгновенно развернулась.

— Евгений? — В голосе страх смешивался с безумной надеждой.

Он ведь обещал вернуться? Он не может оставить меня здесь один на один с безвременьем. Сейчас я была бы рада даже маховику^[6] из Дивного городища.

Голос был незнакомый. Молодой и печальный, но, имея дело с исполнителем желаний, нельзя полагаться на слух, обоняние или осязание, нельзя полагаться ни на что.

— Увы, — незнакомец шевельнулся и, видимо, протянул мне руку.

Едва почувствовав прикосновение, я отпрянула.

— Я не джинн, — сказал мужчина.

— Чем докажете?

— Ничем. — Спокойный голос без особого апломба, такому все равно, поверят в его слова или нет.

— Где мы?

Послышался горький смешок.

— То есть уверениям, что я не исполнитель желаний, вы не верите, а назови я любую стежку вроде Жаркого местечка, это станет правдой?

Я задрожала, если мы в Жарком местечке, мне конец. Вернее, я уже мертва, но пока еще могу ходить, говорить, думать. Святые, как несправедливо! Не хочу умирать.

— Успокойтесь, — голос стал ближе, — мы всего лишь в Кощухине. В том, что от него осталось.

— В Кощухине? И зачем мы здесь?

— Чтобы умереть, зачем же еще. Я все никак не могу решиться.

— Я не хочу, — озвучила я недавние мысли, меня трясло мелкой дрожью от страха и холода. От близости безвременья.

Фантазии джинна можно позавидовать. Зачем придумывать что-то новое, когда можно заменить одну стежку на другую? Отданное Поберково на отобранное Кощухино. Выстрелы, следы борьбы и отсутствие следов пожара — все то, чему я не находила объяснения, занимало предназначенное ему место.

— Не хочу, — я замотала головой, — не могу быть здесь!

— Мне жаль, — сказал незнакомец.

Впервые я не усомнилась в его словах.

В голове закрутились воспоминания и ложные картинки, которые я, безжалостно комкая, отбрасывала как ненужные. Не хватало информации, не хватало реальности, на которую я могла бы опереться.

— Кто вы? — повторила я вопрос.

— Макс.

— Я спросила не об этом.

— Знаю, — вздох, — я хранитель Кощухина. Хотя теперь вряд ли могу так называться, — говоривший отдалился.

Сколько шагов до границы non sit tempus? Три? Пять? Десять? Не больше. Я представила, как ноги обвивают щупальца тумана, с которым приходят мысли. Нехорошие мысли, чужие, но их так легко принять за свои. Надо уходить.

Тело бил озноб, я знала, что простыла, знала, что долго не выдержу. Холодно и сыро. Я не нечисть, чтобы отмахнуться от переохлаждения, оно запросто отправит меня в забытье. Как знать, может, видения джинна сменились бредом от высокой температуры, поэтому, даже если я войду в колышущееся безвременье, ничего не изменится.

Стоп. Так нельзя. Нельзя сдаваться даже во сне, иначе не проснешься.

Я вдохнула прохладный влажный воздух и подавила дрожь, боль острым крюком вцепилась в бок. Холод давно был у меня внутри.

— Мы в безвременье? — спросила я.

— Почти, — хранитель был грустным, — честно говоря, карман давно уже должен был схлопнуться.

— Карман?

— Карман, — подтвердил Макс. — Изобретение, — горький смешок, — для казни. Создают пузырь в безвременье, помещают приговоренного, и все. Либо сам свихнется и шагнет в non sit tempus, либо карман лопнет. Отсроченный приговор. Только сейчас он что-то уж очень отсрочился.

Исполнитель желаний не учел, что я опора стежки, пусть и другой. Этого хватило, чтобы продержаться вплотную к non sit tempus чуть дольше положенного.

— Максим, — позвала я.

— Вообще-то Максуд, — поправил он, — даже странно, какие глупые вещи начинают волновать на пороге вечности, — хранитель хмыкнул, — раньше как только ни называли.

— Значит, выхода нет? — спросила я, не обращая внимания на рассуждения, мне было не до этого. — Совсем? Ни там? Ни там? Ни там? — Я поворачивалась, указывая рукой в разные стороны, дерганые движения отдавали подступающей истерикой. — Нигде?

— Стоп, — руку мягко перехватили, не касаясь, удерживая сквозь ткань куртки. Хранителя было не в чем упрекнуть.

— Как мы здесь оказались? — всхлипнула я. — За что? Кто хочет, чтобы мы умерли так?

— Тебе станет легче, если ты узнаешь? — Голос хранителя стал тих. — Седой отказался выполнять требования Прекрасной, отказался покинуть Кощухино. Ты оказалась не настолько ценным товаром, как мы надеялись. — Руку отпустили. — Ты стала не нужна. Я тоже. Поэтому мы здесь.

Я покачала головой, как же все это по-человечески. Тамария придала большое значение инциденту, произошедшему между мной и Седым весной прошлого года по внешнему кругу в Серой цитадели. Дочь Прекрасной сделала неверные выводы. Возможно, я и занимаю определенное место в системе ценностей хозяина северных пределов, очень хотелось бы в это верить, как-никак я мать его ребенка. Всего лишь. Он уже одну такую на алтарь положил. Я не тот рычаг, с помощью которого можно давить на демона. Они думали иначе. Зря. Значит, пока джинн развлекал меня пешими прогулками, кто-то вел переговоры. Когда они не увенчались успехом, надобность в заложнице отпала. Поместить меня во временной карман — это даже символично. По чьей вине смыкается non sit tempus? Седой сам виноват, убьет стежку — убьет меня. То, что он весьма далек от угрызений совести, в расчет не брали.

— Почему не нужен ты? — спросила я с тоской.

— Стежку покинули жители. Сила ушла. Я больше не хранитель земли.

Святые! Как же мне хотелось убежать отсюда, от тишины мира, от обреченного голоса во тьме, от смерти.

— Что ты делаешь здесь? — Я села на землю, стало еще холоднее, но в моем случае это уже не имело значения. — В кармане?