Отражение - Вадим Панов

«Как и в любом другом смазливом личике…» – вздохнул про себя Виссарион.

Разговор перестал быть интересен: Обуза догадывался, что старый бабник предложит девчонке стать натурщицей, переспит с ней во время «работы над эскизами», а после перестанет подходить к телефону.

Не в первый и не в последний раз.

Однако странные нотки в голосе художника заставили Виссариона подумать, что девчонка, возможно, не является для Генриха простым развлечением. Но мысль эта испарилась в тот момент, когда Ранний Автобус остановился у станции метро.

* * *

Картина, которую Генрих Бергер показал Гале, так и осталась его главной удачей.

Нет, у него было множество замечательных работ, которые хвалили и критики, и специалисты, пара из них попала в музеи, остальные украшали частные коллекции, но «Спящие подснежники»…

«Спящие подснежники» стали вершиной.

С тех пор – недосягаемой.

Откровенно говоря, Бергер и сам не знал, как ему удалось ее написать. Какие струны играли тогда в его душе, кто управлял кистью… «Спящие подснежники» снились ему по ночам, и случались дни, когда он мог думать только о них, ни о чем более. Картина поглотила его жизнь.

Разбогатев, Генрих через посредников выкупил свой главный шедевр у тогдашнего владельца, запер в мастерской и часто разглядывал, в надежде понять, чего ему не хватает сейчас. Пытаясь отыскать в душе того гения, который написал эту работу. Иногда завидуя себе молодому. Иногда шепча, что «Подснежники» – распиаренное дерьмо. Иногда напиваясь и рыдая, не веря, что когда-нибудь сможет достичь невероятного мастерства автора «Подснежников».

И даже уникальный магический дар не мог утешить Генриха.

Богатые клиенты из числа сильных мира сего, миллионы, которые они платили за «особые картины», беззаботная жизнь – Бергер убеждал себя, что добился всего, чего хотел. Но «Подснежники» рвали душу. С каждым днем – сильнее, до крови, до ненависти к себе. И может быть, поэтому возникли проблемы с очередной «особой картиной» – Генрих никак не мог создать главную героиню.

А заказчик подгонял.

И злить этого заказчика было крайне опасно.

Среди клиентов Бергера простые люди отсутствовали, «особые картины» были им не по карману. Преобладали крупные бизнесмены, известные спортсмены и политики, но нынешнюю картину заказал совершенно исключительный человек: дьяк-меченосец Лаврич из Первой Свиты самого Авдея III, принципала Московского, один из высших иерархов Отражения. Этот заказ Бергер хотел выполнить идеально, но пока не получалось, и художник испытывал неловкость. Не страх, а именно неловкость, поскольку лично обещал Лавричу закончить как можно скорее.

– Я опять услышу о задержке?

– Увы, – вздохнул Генрих. – Увы мне, увы, увы, увы…

– Что мне с твоих вздохов? – поднял брови дьяк. – Где картина?

– Будет, Ваше высокопревосходительство, обязательно будет… Но нужно потерпеть.

Воинский титул не мешал Павлу Аркадьевичу Лавричу прославиться любовью к жизни и роскоши, видимо, так он компенсировал лишения суровой молодости. Войдя в элиту, Павел Аркадьевич обустроил офис в особняке в Чистом переулке, а поселился неподалеку, на Пречистенке, стал завсегдатаем светских мероприятий и покровителем театральных стартапов, раскрашивая холостую жизнь прелестью юных актрис. Выглядел он, несмотря на возраст, атлетом, причем всем довольным атлетом, и потому его обращение за «особой картиной» стало для Бергера неожиданностью.

Как оказалось, мечта нужна всем.

– Ты обещал представить картину две недели назад.

– Я помню.

– Меня не интересует твоя память. Мне нужна картина.

Как и все клиенты, Лаврич жаждал индивидуального кусочка счастья, и в целом для этого почти все было готово: пообщавшись с дьяком, Бергер с легкостью построил мир его мечты, но для завершения работы не хватало важнейшей детали, главного образа, который заставит сердце меченосца сжаться так, как никогда в жизни, потому что до сих пор дьяк Лаврич ничего подобного не переживал.

Он не любил, а без любви мечта мертва.

И даже гениальный Бергер не мог вдохнуть в нее жизнь.

– Я предупреждал, что создание полотна может затянуться, – протянул Генрих, разглядывая висящие на стенах кабинета картины в пышных золотых рамах – батальные полотна из бурного прошлого Павла Аркадьевича.

– А я предупреждал, что у меня лютый нрав, – ответил дьяк. – Да ты и сам об этом знаешь.

– Угроза заставит меня ускориться, но не поможет создать полотно.

– Ты сам назвал срок, – бросил Лаврич.

Он жаждал попасть в мечту.

– Я не предполагал, что вы окажетесь настолько сложным человеком, – честно ответил Бергер. – А вы даже представить не можете, как непросто мне было почувствовать вашу мечту.

Генрих не любил работать с обитателями Отражения – они относились к нему уважительно, но без пиетета, которым проникались обычные люди. Талантом художника восхищались, но он не вызывал трепета – просто уникальная магическая способность, ничего особенного. А уж солдафон Лаврич и вовсе считал творца говорящим приложением к кисточке, чем раздражал. Немного.

– Ты сказал: непросто БЫЛО почувствовать, – молниеносно среагировал дьяк. – Значит ли это, что кризис преодолен?

– Да, Ваше высокопревосходительство, я нашел то, что нужно, – подтвердил Генрих. – Вы останетесь довольны.

– Докажи.

– Поверьте на слово, Ваше высокопревосходительство, ведь я – специалист. Я долго мучился и задерживал исполнение заказа, но теперь готов поставить на кон…

– Докажи.

Бергер знал, что главный меченосец редко повторяет требования дважды и никогда – трижды, поэтому молча достал телефон и вывел на экран сделанную тайком фотографию.

– Я не хотел, чтобы она заметила, поэтому качество снимка оставляет желать лучшего, изображение размыто, но образ…

– Заткнись.

Генрих послушно заткнулся, с изумлением отметив про себя, что у беспощадного дьяка, по праву считающегося самым грозным членом свиты принципала Московского, подрагивают руки.

«Я не ошибся!»

– Познакомь нас, – хрипло произнес Лаврич. – Сегодня.

Требование было лишним и неоригинальным – такое уже случалось. Генрих знал, чем закончится встреча объекта с предметом обожания, и знал, как ответить.

– Не путайте мечту с реальностью, Ваше высокопревосходительство, – мягко произнес он. – Вы возьмете девочку, поселите у себя, превратите в куклу, завалите дорогими подарками и, возможно, даже женитесь на ней. Она родит вам ребенка или детей, но вскоре вы станете замечать морщины и лишние килограммы. Ее голос станет резким, надтреснутым и злым, тело потеряет упругость, а нрав – доброту. Она заведет интрижку с вашим адъютантом, а вы снова будете спать с девками…