«Абрамсы» в Химках. Книга 1. За день до послезавтра - Сергей Анисимов

Взглянув вслед уходящей медсестре, Николай вернулся в палату и остановился в дверях. Телевизор что-то неслышимо бубнил, на подоконнике стояли начисто вымытые цветы, тумбочки были завалены газетами и книжками с обложками, расписанными яркими, кричащими красками — сплошные гангстеры, блондинки и пистолеты. Не задержавшись у входа дольше чем на секунду, он подошел к пожилому мужчине (удивленно на него воззрившемуся) и склонился, разглядывая эмблему на его спортивном костюме. Круглая нашивка с двумя флагами — российским и американским, космический челнок, индекс экспедиции. Если он не спутал, тот полет называли «Крикалёвским».

— Доктор, — испуганно прошептал больной. — Что?

— Ну-ка, сядьте.

Человек отложил телевизионный пульт и сел, неуютно поеживаясь.

— Наклоните голову вперед.

Больной наклонился, и севший ему за спину Николай положил руки на его шею.

— Влево-вправо поверните. Еще раз вниз, — он помолчал, тщательно ощупывая узлы под пальцами. — Нет… Показалось.

— Что?

— Показалось, что щитовидка увеличена. Уже ушел, а потом думаю — «дай, вернусь, пощупаю». Но, оказывается, ничего.

Больной благодарно покивал, провожая его, снова идущего к двери, несколько испуганным взглядом: сосед по палате сымитировал выражение его лица, как брат-близнец. Дверь мягко закрылась, и за дверью Николай сумел перевести дух. Ну что ж, старая система сработала, как положено. В конце концов, не будь этой нашивки, что-нибудь другое за несколько часов натолкнуло бы его на ту же самую мысль. Ассоциацию из детства, глупый детский анекдот типа прочих — про Чебурашку и «пиписины», про Гену и старуху Шапокляк и так далее. В наши дни такие уже не рассказывают. Всплывший откуда-то из глубин памяти анекдот действительно подошел бы к описанию ситуации, если бы не был настолько глуп. Гибель «Челленджера» в 1986-м, американский президент (кто тогда был, Рейган?) спрашивает секретаря: а все ли прислали соболезнования. «Да, — отвечает секретарь (почему не секретарша? Бог знает, — говорили-то именно так) — Даже Горбачев. Самым первым, еще за полчаса до старта».

Николай смог позволить себе улыбнуться. Заноза в мозгах исчезла, и теперь он чувствовал себя просто глупо, что в данной ситуации само по себе тоже было почти удовольствием. Детские глупости — забавно, что они всплывают в голове через десятки лет после того, как этот анекдот был рассказан последний раз… Вернувшись к работе, он продолжил делать то, что умел и любил, и это также здорово помогло. Работы было, в общем, не так мало даже для спокойного дежурства. С бумагами он закончил только в полдвенадцатого и, попрощавшись с подозрительно на него поглядевшей Шурой, намылился поспать. Скопившаяся за последние недели усталость давала о себе знать: зевки были неудержимы, как бывает у детей и котов. Вместо зубной щетки он привык пользоваться жевательной резинкой, а брился принципиально только утром и только дома, поэтому со всеми переходами и перекладываниями малопродуктивно потратил еще минут двадцать. В итоге к тому моменту, когда можно было уже действительно ложиться спать, уже начались полуночные теленовости, пропускать которые было неловко. Пульт в телевизоре работал кое-как, но если его как следует потрясти, контакты «схватывали», и Николай смог посмотреть передачу с вообще сибаритским комфортом: лежа на диване под простыней и с выключенным верхним светом. Но новости оказались относительно скучными для такого непростого дня — сплошное повторение снятых и уже показанных раньше видеосюжетов и оптимистичное мычание комментаторов и «представителей силовых ведомств». Воскресенье все же сказывалось — в обычный рабочий день программа почти наверняка была бы более живой. После тридцатисекундного сюжета о том, что правительства ряда европейских стран обратились в российский МИД за разъяснениями, он с облегчением ткнул в заткнувшую экран кнопку. Комментарии диктора давались ставшим в последний год модным иронично-язвительным тоном, и это тоже раздражало. Тот явно считывал с висящего перед ним экрана телетекст, а не говорил сам, поэтому слушать такой голос было противно.

Следующий день тоже прошел как обычно: с утренней конференцией, врачами, больными, медсестрами, неистребимыми запахами пенициллиновых антибиотиков и рисовой каши и так далее. Отделение было в отличном состоянии, ремонт в нем был на зависть многим, как и вышколенный персонал, состоящий целиком из профессионалов. В общем-то Николай Ляхин пока ни разу не пожалел, что после ординатуры пришел работать именно сюда. Своих медицинских тараканов в значении «местных тонкостей» здесь хватало, — но где их нет? В «Кремлевке»? Да бросьте… Работа без тонкостей может быть только у гробовщика…

Вечером дом и человеческий ужин со снова начавшими глядеть на него с затаенным сомнением в глазах родителями. Компьютер, очередной перевод с английского: причем не полировка, а первичный, требующий хорошей концентрации. Позже — бег, привычно и уверенно прогревающий мышцы насквозь, несмотря на классический ленинградский ветер, до предела насыщенный полурастаявшими кристалликами снега. Температура опять начала скакать вверх и вниз, и к концу недели растаял почти весь снег, который падал с начала января. К этому же концу недели Николай начал осознавать, что тон телевизионных новостей несколько изменился. Из оптимистичного он стал каким-то настороженным, и это было странно: трупов за эти дни не прибавилось, интервью с ранеными парнями из спасшей ЛАЭС и город смены можно было видеть каждый день, и все вроде бы было на редкость в порядке. Вечером четверга «Газета. Ру» выпустила краткое сообщение о свежем заявлении премьер-министра Великобритании. Заглавный абзац оборвался на словах «…о недопустимости безалаберного отношения к безопасности…», и Николай на секунду задумался — как будет по-английски «безалаберный» или «безалаберность». Вспомнив по крайней мере три варианта, он полез в «130-тысячный» словарь Таубе-Даглиш — и тут задумался еще больше. Классическим переводом для стоявшего первым «haphazard» действительно было «неприцельный огонь».

К пятнице непонятно резкое заявление англичанина было поддержано сразу несколькими политиками, включая даже нейтральных шведов, а к субботе от комментариев, заключений и разъяснений на новостных интернет-лентах уже рябило в глазах. К этому времени уловленная им еще несколько дней назад настороженность в собственно российских комментариях переросла в нечто иное. В этом новом качестве было всего понемногу — и это было на редкость непонятно, поэтому Николай задумался уже совсем всерьез. Было такое ощущение, что ни англичане, ни «континентальные» европейцы, ни подключившиеся к ним на удивление позже всех американцы просто не обращали внимания на произошедшее на самом деле. Никто не желал замечать видеосюжеты с выложенными в ряд телами нападавших. Половина их была опознана уже на второй день — все они действительно оказались чеченцами. Никто за пределами России не обращал внимания на то, что ни один темный силуэт в опубликованной во всех газетах, представленной Государственной следственной комиссией схеме не пересек «внутренний периметр» системы охраны станции. Это все было как будто с кем-то другим, где-то в другом месте, потому что все комментарии и заявления долбили одно: «неприемлемая халатность в обеспечении системы охраны», «система, не отвечающая запросам даже середины XX века», «угроза экологической безопасности Европы и всего мира»…