Для кого цветет лори - Марина Суржевская

Лавьер промолчал. Они заняли дворец, их план, который десятка, а вернее, Лавьер готовил несколько лет, сработал, но главный враг успел уйти! И одни демоны архара знают, что сейчас делает первый советник, какие силы собирает.

— Теперь он заляжет на дно… — начал Кристиан.

Лавьер покачал головой.

— Нет. Советник уже на пути к Шорской Гряде.

— Думаешь, он попытается переманить на свою сторону главу Шорского клана? — вскинулся Кристиан.

— Уверен. И также уверен, что ему это удастся. Не забывай, кем является наш друг. И Темнейший, и Ошар всего лишь марионетки в его руках. Проклятье! — Лавьер сжал пальцы на фужере, хрусталь звякнул. И тут же заставил себя успокоиться. — Как мы могли его упустить?

— Итор не явился на церемонию, — Кристиан покачал головой. — А ведь должен был! Бездна, мы были так осторожны! Ни одного прокола! Но он что-то почувствовал.

— Я отправил по следу ищеек, но…

— Но Итор умеет путать следы. Я мог бы сам… — начал Кристиан.

— Нет, — покачал головой Лавьер. — Возможно, он этого и ждет. Тебе с ним не справиться.

Кристиан наклонил голову. В словах Лавьера не было ничего обидного, а во взгляде Кристиана — сожаления. Они знали свои пределы и принимали их.

Дух наколол кусочек сыра, поднес нож ко рту.

— А что с этой девушкой, раяной? Где она?

— Раяна — мое дело, — резкий ответ заставил руку Кристиана остановиться, не донеся сыр до рта.

— Я просто полюбопытствовал, — Кристиан пожал плечами. — Никогда не видел раян.

— Не приближайся к ней, — Лавьер склонил голову, взгляд потемнел. — Я запрещаю кому-либо к ней подходить. Нарушите — ответите.

Кристиан пожевал сыр. Ему хватило благоразумия промолчать. Он редко видел своего друга взбешенным, но, кажется, одно упоминание об этой девушке доводило его до такого состояния. Но расспрашивать он не стал — себе дороже.

* * *

Лавьер отбросил ногой камень, нахмурился. Он уже в десятый раз обошел немаленькую территорию дворца, проверил стражей, укрепления и щиты, поговорил с Льеном. Тот уверил, что и магическая защита совершенна.

Спустился в подземелье, обошел клетки с пленными. Ему вслед неслись проклятия и пожелания скорой смерти, Рана это не трогало. Он приказал надеть на всех кандалы и провести в зал для допросов. У кого-то из женщин началась истерика. Мужчины побледнели.

Всего пленных оказалось четыре десятка, большей частью мужчины. Они выстроились перед Лавьером нестройными рядами, грязные и всклокоченные, с ненавистью в глазах. Ран заложил руки за спину, обвел людей внимательным взглядом, выжидая. Долговязый наместник с юга не выдержал первым, как Лавьер и думал. Сплюнул под ноги Рану, почти попав ему на сапог.

— Преступник Ран Лавьер! — со злобой выкрикнул он. — Думаешь, тебе сойдет это с рук? Думаешь, мы не найдем на тебя управу? Да тебя скормят собакам, сволочь, насадят на кол и выпустят кишки, чтобы все видели, как империя поступает с предателями!

Лавьер сделал один шаг, движение руки было почти неуловимым. Женщина, стоящая рядом с наместником, завизжала, отпрыгнула от упавшего с перерезанным горлом тела.

Лавьер вернулся на свое место и снова осмотрел притихшие ряды пленных. Даже визжащая женщина замолчала, зажимая себе рот рукой, чтобы не издать ни звука.

— Кто-нибудь еще хочет высказаться? — бесцветно спросил Лавьер.

Люди молчали. Ран кивнул. Он не сомневался, что демонстрация потребуется. Наглядное подтверждение всегда действует эффективнее любых разговоров. И даже в выборе жертвы Лавьер не ошибся, наместник не стал бы ему союзником, слишком спесив и самонадеян.

— У меня мало времени, у вас — еще меньше, — спокойно произнес Лавьер. — Я предлагаю каждому из вас дать мне клятву крови и рода, присягнуть на верность, и тогда я позволю вам вернуться к вашим семьям. Как вы понимаете, обойти подобные клятвы невозможно. — Он сделал паузу. — Я дам вам время на раздумье — до рассвета.

Пленные молчали. Лавьер посмотрел на одного из псов, взглядом показывая, что их можно уводить.

— Постойте, — наместник восточных пределов шагнул вперед. — Я не хочу ждать еще ночь. Я принесу клятву.

— Ты — предатель! — Северный князь сверкнул холодными синими глазами.

— Разве? — восточник криво улыбнулся. — Я предпочитаю видеть на престоле сильного правителя, а не марионеток или тиранов. И насколько я знаю, род Лавьер — это первая императорская ветвь, если углубиться в историю, то именно предок нашего, — он кивнул в сторону Лавьера, — Верховного должен был вступить на престол вместо Темнейшего Владыки двести лет назад. Вы забыли, что Темнейший заполучил это место обманом, благодаря своему дару и магии? — наместник пожал плечами. — Так что это вполне можно считать возмездием и восстановлением справедливости.

— Ты просто трус и продался завоевателям! — возмутился князь.

Лавьер не вмешивался, с интересом наблюдая за спором.

— Я предпочитаю быть живым, — с достоинством произнес восточник и поднял ладони, готовясь дать клятву крови. — Не думаю, что мой труп принесет пользу империи.

— Я тоже дам клятву. — Вышла сухая, прямая, как палка, старуха. — Я вдова Магрейн и старшая в роду Магрейн. Мой род будет служить вам верой и силой, если вы примете мою клятву.

Лавьер кивнул. Половина пленных решили сменить сторону и выбрать жизнь. Половина молчала и хмурилась, им он даст время до новой зари. Он предпочел бы оставить их в живых и получить клятву и поддержку кланов. Тех, кто ни при каких обстоятельствах не примет сторону Лавьера, уничтожили сразу после Ритуала. Верховный хорошо знал пределы каждого.

«Ты чудовище!»

Слова прозвучали в голове, и он сжал зубы. Посмотрел на труп наместника, из разрезанного горла все еще вытекала кровь, становясь черной и липкой на камнях пола. Тело обходили стороной и старались на него не смотреть.

Убийство не вызывало в душе Рана никаких эмоций. Ни наслаждения, ни негодования. Это было всего лишь способом достижения цели. Убийство применялось для того, чтобы сломить сопротивление, продемонстрировать власть и силу, запугать или привлечь союзников. Смерть — это лишь инструмент. Не более того. Было ли это чудовищно? Наверное… Он не знал. Для него это было привычно. Убивать легко, и он это умеет.

Чужая жизнь не вызывала ни трепета, ни благоговения. Вот Кристиан убивать не мог, его дар был ближе к целительскому, наставники ошиблись, сделав его псом. И жизнь в Цитадели для Кристиана стала мучением.

А Ран отбирал жизни легко. Он никогда не убивал ради забавы или удовольствия, нет, лишь по необходимости. Но делал это без эмоций.

Впрочем, он и сам умер бы так же — без сожаления, приняв и это как данность. Единственная жизнь, которую он желал сохранить, чего бы это ни стоило, была жизнь синеглазой раяны…