Я вам не ведьма! - Ксения Алексеенко

Бонни оказалась какой-то жутко одаренной ведьмой. На всех уроках, где требовались практические магические навыки и не нужны были знания, она была настоящей звездой. Большая часть моих одноклассниц, да и я сама, колдовали по большей части случайно, а потом очень удивлялись, что же это такое у них вышло, но не Бонни.

Бонни достигла такого взаимопонимания со своей силой, до которого мне медитировать, наверное, еще лет сорок. За тот час, который я пялилась на свечу, тщетно пытаясь ее зажечь, она успевала снять с подопытной пациентки три сглаза и два вернуть обратно.

Но это никак не помогало ей с дисциплинами, где нужно было учиться, а не колдовать. Она даже по-ренски читала с трудом, на алфавит хашасса смотрела, как на иероглифы, а на шенские иероглифы – как я на те картины заграничных художников, где нарисована какая-то жуткая мазня, в которую художник вроде как вкладывал смысл, и вот мне вроде бы надо что-то сказать на эту тему, но я понятия не имею, что. И чувствую себя такой дурой, что хочется разреветься, но нельзя – потому что все тогда поймут, что ничегошеньки я в искусстве не понимаю…

Про математику я и не говорю: если бы Бонни могла объявить цифрам войну и сжечь их в священном пламени ненависти, она бы это сделала.

Но вместо того, чтобы попросить меня о помощи или сесть за учебники, она выбрала тактику игнорирования. Она прогуливала математику, а на начальном шенском она рисовала в тетради демонов вместо иероглифов. Я никогда не отказывалась от чести раскрасить ее демонам крылья алыми чернилами или пририсовать клыки, но я-то знаю шенский!

Она не скатилась до колов только потому, что списывала у меня, а если мы были в разных группах по предмету – у девчонок вроде той, растягивавшей гласные.

Вот как сейчас.

Я вздохнула.

– Бонни, – сказала я, – я хочу проверить себя.

– Угум, – кивнула она, – а вот это у тебя «люпуом» или «люпиом»?

– Люпум. Я хотела сказать, что пойду с Щицем, но без тебя, потому что… ну, ты знаешь, как выглядит всякая разная трава и можешь ее отличить друг от друга, а я хочу этому научиться…

– Так я научу, ты только на ренский переведи…

– Сама.

– Но я же…

– Ты же не можешь носить меня в кармане и доставать каждый раз, когда тебе нужно понять, что это за цветок в учебнике? – вздохнула я, – Так же, как я не могу в любой момент ткнуть под нос пучок травы и попросить рассказать, что из этого – что. Полагаться можно только на свою голову.

– Так нечестно, – покачала головой Бонни, – ты привела логичные аргументы.

– И?..

– Логичные аргументы – это неправда. Всегда есть другая причина, она за ними прячется. Тебе просто надоело со мной возиться, потому что я тупая, а ты заносчивая.

– …Что?

– Ты смотрела на Кинну, как на… безголовую курицу! Сложно сделать щи попроще? И знаешь, что? Когда я сказала «люпуом», ты посмотрела на меня так же!

Бонни подхватила корзинку и убежала прежде, чем я смогла собраться с силами и что-то сказать. Кажется, я наступила ей на больную мозоль.

Наша первая ссора случилась после того, как Бонни узнала, что я действительно богата, а я повела себя так, как будто имею право от нее отмахиваться. Заносчиво.

А вот и вторая подоспела.

Либо мы так и будем ссориться до бесконечности, до предела, до самой последней ссоры, после которой никто не извинится, либо… либо…

Я не знала, что делать. Ведь я вовсе не имела этого в виду, когда предлагала… Я вовсе не смотрела на Бонни свысока, нет. Она просто неправильно поняла.

Щиц приблизился, подволакивая ногу по траве – такая шелестящая нота в звуке шагов, я уже научилась его определять.

Он сломал ногу, когда носил какие-то тяжелые штуки из одного корпуса академии в другой, он частенько таким занимался; со временем этот звук исчезнет, как исчезнет и хромота. Она уже исчезла, для того, кто не знает, что она была – она совсем незаметна; но я все еще слышу шелест…

Я думала, это часть проклятья, но, к счастью, нет. Он горбатый, нечеловечески сильный, упрямый – но не хромой.

Я кинула блокнот в корзинку для сбора трав, но не устремилась в лес, как Бонни. Учительница надиктовала нам в основном травы, растущие в пойме реки; к реке вела утоптанная дорога.

Мы шли по обочине, чтобы не попасть случайно под копыта какому-нибудь невнимательному гонцу – хотя какие гонцы на такой-то тропинке, да посреди ведьминской территории? Я просто высматривала на обочине те травы из списка, которые могли бы там расти. Так что шли мы не просто медленно, а очень-очень медленно.

Щиц подобрал где-то длинную палку и теперь сбивал ей одуванчики. Вжих! Вжих! На ровных срезах выступает белый сок, белыми тучками взмывают в воздух семена, и падают на землю лысые головки вперемешку с еще желтыми, незрелыми.

Я старалась на них не наступать. Цветы было жалко: так и представлялось, как они медленно вянут на весеннем солнце, лежат, растоптанные. Не мной – кем-нибудь, кому будет все равно.

– Перестань! – сказала я строго. – Они же живые…

И осеклась.

Щиц поднял на меня насмешливый взгляд и медленно постучал себя по лбу согнутым пальцем.

– Живые, а?

Отвернулся и пошел вперед, картинно припадая на правую ногу. Мошенник, ничего она у него не болит, он уже даже начал путаться, на какую именно хромать: вот пару шагов прохромал на левую, вот вспомнил – поправился…

Вжик! Вжик!

Я покачала головой, но ничего больше не сказала: не ссориться же с ним из-за такой ерунды! И так в последнее время мы в какой-то бесконечной ссоре…

Да было ли такое, чтобы мы не были в ссоре? Когда я сделала Щица своим фамильяром, он стал от меня зависим; похоже, это его бесит куда сильнее, чем ноющий Элий, и мой бедный жених – всего лишь предлог, позволяющий ему выпускать свое раздражение на волю.

– Вот. – Мне протянули венок.

Венок у Щица вышел немного корявый, но цветы сияли маленькими солнышками – хоть и в разные стороны. Я невольно залюбовалась.

Мне никогда не дарили венков. Букеты дарили, а венки нет. Когда в городе мимо меня пробегала какая-нибудь девчонка, у которой на голове болталась такая вот корона, грозя сползти с оттопыренных ушей и превратиться в ожерелье, я невольно ловила себя на мысли, что тоже такой хочу.

Как Щиц угадал? Это жест примирения? Утешения?

– Как живые, да? А ты травинку потяни, – посоветовал Щиц доброжелательно. – Во-о-он ту, которой я перевил.

– Зачем? – спросила я, начиная подозревать, что это вовсе не жест примирения.

– Ты права. Так они красивые. Над травинкой я пошептал, так что они еще долго будут красивые, – Щиц пожал плечами: этот жест выглядел бы уморительно, если бы это был какой-нибудь незнакомый мне горбун, – раз красивые, то все равно что мертвые, а? Главное, что со стороны неплохо смотрятся.