Бастард. Сын короля Ричарда - Игорь Ковальчук

По сторонам нефа, как в любом соборе, обязательно имелись исповедальни, в одну из них корнуоллец вошел, сделав знак оставшимся у входа Трагерну и Серпиане, с интересом разглядывавшей обустройство храма, чтоб подождали его. Опустил занавеску, отделившую его от всего мира, ногой подтолкнул войлочную подушечку и встал на нее коленями. Опускаться на колени прямо на каменный пол заставляли только тех, кто особенно сильно согрешил либо предавался особенной аскезе, так же это считалось излишним и ненужным испытанием плоти.

Спустя несколько минут раздался скрип деревянного окошечка, и негромкий голос священника произнес: "Слушаю тебя, сын мой…"

Это было давней традицией. Священник не видел лица исповедующегося, кающийся не видел исповедника, его скрывала деревянная решетка и плотная занавесь. Слышен был только голос, и это успокаивало сердце того, кому тяжело было признаться в тех или иных грехах. Конечно, выходя из исповедальни, несложно было узнать, кто именно слушал исповедь и кто ее произносил, только это уже неважно.

Дик, старательно копаясь в памяти, выуживал свои грехи и обстоятельно выкладывал их человеку, чьего присутствия почти не ощущал. Только слабое-слабое дыхание за пурпурной вылинявшей тканью можно было услышать, если напрячь слух. Почему-то всякий раз после исповеди Дику становилось очень легко и спокойно, но смирять себя было тяжело, потому на исповедь он ходил редко — раз в два-три месяца. Теперь же какое-то смутное ощущение опасности сделало даже необходимость каяться и выслушивать назидания приятной обязанностью. Желание вновь ощутить себя чистым, как незамутненное стекло, было слишком сильно.

— Это все, — закончил он и стал ждать выговора.

О магии он так и не обмолвился, уверенный, что его участие во всех этих друидских делах никакой не грех, потому как он еще и сам не решил, будет ли ппомогать им и делать так, как хочет Гвальхир. Что же касается новых возможностей, то неизвестно, даны ли они Дику нечистой силой. Вряд ли, ведь креститься и исповедаться никто ему не мешает. Значит, сила эта от Бога. Так в чем каяться? Священник за занавеской негромко вздохнул.

— Давно ли ты причащался, сын мой?

— Уже два месяца прошло.

— Это очень большой срок. Ты рискуешь своей душой. Сегодня в нашем соборе месса, останься и причастись.

— Месса? Не воскресенье же.

— Сегодня День святой Вирджинии.

— Да, отец.

— Во время мессы прочтешь трижды три главные молитвы и единожды — молитву святой Вирджинии. Отпускаю тебе грехи, сын мой. Иди с миром и больше не греши.

Дик перекрестился и вышел. Должно быть, до мессы оставалось всего ничего, потому как собор постепенно наполнялся прихожанами — крестьянами из окрестных деревень, впереди садились монахини, послушницы собирались в боковых нефах — им предстояло слушать службу стоя. Трагерну, начавшему уже волноваться, корнуоллец дал знак подойти и, усевшись на скамью, сказал:

— Мы остаемся на мессу.

— Ты совсем с ума сошел? — неразличимо тихим шепотом закричал друид. — Я не собираюсь присутствовать на этом…

— Не хочешь, подожди меня за пределами монастыря. И не сверкай так глазами — люди оборачиваются.

Трагерн развернулся и пошел прочь, таща за собой Серпиану. Лицо у него было такое, словно он ругается последними словами, но ни одного звука он так и не издал, разумно опасаясь реакции присутствующих. Дик же закрыл глаза и приготовился слушать. Ему и раньше казалось, что месса — куда более красивое зрелище, чем даже графский турнир (но только не королевский, этот всегда и везде вне конкуренции), а потому, конечно же, заслуживает внимания.

Здешний хор был поистине прекрасен. Никакой музыки, только эти парящие под сводом легкие, как облако, женские голоса, обладательницы которых рисовались в воображении Дика как поистине неземные красавицы, потому что только у подлинно прекрасной женщины может быть такой голос. Не он один, думая о монахинях, представлял их себе исключительно красивыми, потому что мужчину зачастую больше привлекает не полуобнаженная грудь или открытое плечико, а плотная ткань. Разве может тайна скрывать уродство? В представлении мужчин — нет. И теперь, не видя поющий хор и ту женщину, которая исполняла сольную партию, он почему-то представил на ее месте Серпиану, не могущую, разумеется, петь латинский хорал. Голос этот был чист и прозрачен, как горный родничок, и, слушая его, нетрудно было поверить в рай и Небесное Царство Божье.

А потом он подошел к причастию и, очищенный от грехов после исповеди, вкусил тело и кровь Христову с таким чувством, будто и в самом деле присутствовал на тайной вечере, где все это произошло впервые. И когда поднял глаза от чаши, из которой священник извлек просфору, увидел, как солнечный свет заиграл на разноцветных квадратиках витража, и уверился, что опасность, хоть он еще и ощущал ее, минует его стороной и судьба убережет его от смерти.

А после этого вспомнил, что спутники ждут его за стенами собора, — заставлять их слишком долго ждать не стоит, — последний раз преклонил колено перед распятием, перекрестился и быстрым шагом покинул собор, позабыв прочесть молитву святой Вирджинии, которую, впрочем, и не знал.