Скоро полночь. Том 2. Всем смертям назло - Василий Звягинцев

А где и с пулеметом

Сквозь огонь и стужу мы прошли.

Без глотка, товарищ,

Песню не заваришь,

Так давай за дружеским столом

Выпьем за писавших,

Выпьем за снимавших,

Выпьем за шагавших под огнем!

Есть, чтоб выпить, повод —

За военный провод,

За «У-2», за «эмку»[37], за успех…

Как пешком шагали,

Как плечом толкали,

Как мы поспевали раньше всех.

От ветров и водки

Хрипли наши глотки,

Но мы скажем тем, кто упрекнет:

— С наше покочуйте,

С наше поночуйте,

С наше повоюйте пятый год!

Там, где мы бывали,

Нам танков не давали.

Репортер погибнет — не беда.

Но на «эмке» драной

И с одним «наганом»

Мы первыми въезжали в города.

Помянуть нам впору

Мертвых репортеров.

Стал могилой Киев им и Крым.

Хоть они порою

Были и герои,

Не поставят памятников им.

Так выпьем за победу,

За свою газету,

А не доживем, мой дорогой,

Кто-нибудь услышит,

Снимет и напишет,

Кто-нибудь помянет нас с тобой.

Жив ты или помер —

Главное, чтоб в номер

Матерьял успел ты передать.

И чтоб между прочим,

Был фитиль[38]всем прочим.

А на остальное — наплевать.

Андрей замолчал, только орудийные раскаты и пулеметные очереди еще слышались из динамиков, медленно затухая. Потом внезапно прорезалась мелодия «Прощание славянки», наигрываемая на одной трубе, и тоже стихла.

Новиков давно не исполнял для широкой аудитории песен, ни своих, ни чужих. Сейчас это неожиданное выступление произвело впечатление и на тех, кто раньше его уже слышал, а особенно на тех, кто услышал впервые. Дело ведь не в голосе, дело в теме. Попасть нужно. Андрей попал.

Оваций не было, но реакция случилась вполне достойная.

— Слышь, Игорь, — сказал Шульгин, докуривая сигарету, — у тебя дома тоже полно военных журналюг, ты им при случае изобрази. Глядишь — понравится. Хочешь — за свою выдай. Константин Михайлович не обидится, а окружающие лучше примут. Известно.

— О чем ты говоришь! Чтобы я, и… А почему я вообще раньше этого не слышал?

Новиков предпочел сохранить лицо спокойным.

— Ты в библиотеку на досуге загляни. Симонов — в черных переплетах, Гумилев — в темно-зеленых. Лермонтов — в желтых. Полистай от скуки. Еще Денис Давыдов когда-то был, и совсем незначительные авторы, вроде Языкова и Баратынского. В школе не проходили? И проходили что-нибудь вообще?

— Андрей! — предупреждающе сказала Ирина.

— Да я что? Я ничего. Не проходили — и не надо. У них своих писателей и поэтов за полтораста лет столько расплодилось! Я их тоже не читал. Потому вечер лирической песни считаем законченным. Если по делу — Игоря с собой возьмем. И тебя тоже. Больше — никого. И обсуждать нечего.

На его слова обиделась только Алла. Ей как раз на Валгаллу очень хотелось. Так она и сказала:

— Я ничуть не слабее вас и видела не меньше. Правда, Игорь?

Апелляция была неубедительная. Даже для Ростокина, тем более — для «Боевых магистров» (так Шульгин, Новиков, Берестин, Воронцов, Левашов иногда в шутку друг друга называли. Вспоминая дона Рэбу). Знали они, чем ее подвиги закончились.

Обошлись без слов, хватило взгляда Шульгина, чтобы предложить Ростокину самому решать свой внутрисемейный вопрос, не заставляя остальных тратить очень небольшой запас миролюбия и альтруизма.

В Левашова верили. Если бы не верить, так поумирать полагалось всем причастным еще в теплом, дождливом, пахнущем липами последнем советском лете. (Ах, какое чудесное было лето восемьдесят четвертого!) Или — перестать быть в заданном качестве, что почти одно и то же.

Однако «принцип неопределенности» — штука весьма неприятная и с трудом преодолимая. Либо ты промахиваешься по времени на месяц или неделю, либо пространственно — от километра до тысячи. По горизонтали — ладно, даже и пешком дней за десять компенсировать можно, а если по вертикали?

Отчего Новиков с долей недоверия когда-то отнесся к попытке Левашова отправить Ирину на поиски Берестина в плохо представимый параллельный июль. Из другого февраля. Ему, по-простому сказать, выбор делать было не очень трудно. Подумаешь, вдруг выяснится, что ты на этом свете даже и не рождался. Горевать некому и не о чем. Вот если перед непременной смертью тебя на дыбу вздергивают, колесуют, жгут на медленном (какой садизм у просвещенных европейцев — именно на медленном) огне — это неприятно.[39]

— Никакого специального снаряжения брать не будем, — категорически сказал Андрей. — Оденемся попросту, по-походному. Не на войну идем. Все, что нужно, в форте есть. Если доберемся. А так нам ничего и не надо. Портсигарчик у тебя, Ира, есть, гомеостат. Пистолеты прихватим, для самоуспокоения и поддержания имиджа. Ножи, курево, по фляжке. НЗ, одним словом, да и то не знаю, в каком случае он может пригодиться. Разве только в процессе перехода куда-нибудь вывалимся… Поняли?

Если Олег не найдет нужное место, никто не пройдет через портал. А найдет — и говорить будет не о чем. В смысле вооружения и других способов влиять на текущую обстановку.

… — Не получается, — вдруг сказал Левашов, когда десантная партия уже толпилась у него за спиной, готовая перешагнуть прямо на веранду или хотя бы во внутренний двор форта. — Точно как тогда, Андрей, когда вас с Ирой в девяносто первый вытолкнуло…

Он подкручивал верньер, не отрывая глаз от осциллографического экрана и стрелок горизонтальных и вертикальных шкал. Такой у него был каприз мастера — сохранить приборную панель Главной установки в первозданном виде. Дублирующие терминалы были исполнены в близком к концу ХХ века дизайне, с компьютерными мониторами, «мышками» и джойстиками, а основная машина внешне оставалась почти такой, как он ее смонтировал с самого начала.

— Не получается. Район форта как бы заблокирован, причем сплошняком. И по времени, и пространственно. Указатель подтверждает, что мы уже фактически там, а окно не открывается! — Олег, то ли в доказательство, то ли от отчаяния несколько раз подряд нажал пусковую кнопку.