Укус ангела - Павел Крусанов

— Кто так зевает днём, тот ночью не зевает, — отметила Таня. Она недурно чувствовала Легкоступова — как-никак они тринадцать лет прожили вместе. — Кому это Годовалов фимиамом кадит? — Луноликая фея недаром закончила Академию художеств — цену живописцам обеих столиц она знала неплохо. Потешавшиеся над казёнными стенами кабинета гравюры (вписанные в московские пейзажи с нарушенной перспективой ундины, ангелы и кошки), вероятно, тоже подбирала она.

— Прохор, между прочим, когда ординарецкой службой не занят, весьма знатно мажет…

— И всё-таки ты мельчишь, — перебил Петра Некитаев.

— Мало-помалу птаха гнездо свивает.

Иван посмотрел на Петрушу взглядом, сулившим в лучшем случае отрезанное ухо.

— А кто по своей природе ты?

Легкоступов встал, подошёл к ближайшей ундине в раме и слепо на неё уставился. Вместо лица художник пожаловал ундине костистую щучью морду.

— Во мне древесное начало, — грустно сказал Пётр. — Здесь мы с тобой не схожи. И всё-таки… Символика древа и рыбы общеизвестна, хотя и на удивление противоречива: рыба одновременно и принятый первохристианами символ Спаса, и эротический символ, а мировое древо, связующее землю с небесами, запросто может обернуться дриадой и промокнуть при виде козлоногого фавна. В геральдической традиции древо почти равноценно ручью и знаменует завоевание на земле великих ценностей…

— Оставь, — прервал Иван Петрушины упражнения. — Я и так знаю, что язык твой попадёт в рай, а сам ты сойдёшь в ад. — И с леденящим холодком добавил: — Ступай. Я тобой недоволен. Из всей этой дряни не сложить путного дела. — Некитаев подошёл к Петру и спокойным, не лишённым зловещего изящества движением разбил локтем стекло на ундине с щучьей мордой.

Покусывая губы, Легкоступов вышел за дверь. В приёмной, застеленной бордовым ковром, из-за секретарского стола ему улыбнулся Прохор — зубы во рту ординарца сидели плотно, как зёрна в кукурузном початке. Пётр кисло поморщился:

— Каждое утро я обнаруживаю себя в странном положении — я живой. Потомки не поймут этого: мы станем историей, а история похожа на раковину, в которой нет моллюска — там живёт только эхо.

— Кто-то должен сиять, а кто-то разгребать в нужниках говно, — согласился Прохор.

— Ты прав. История, в конце концов, это то, что ты хочешь.

В коридоре Легкоступова догнала Таня.

— Не бери в голову. — Она тронула Петрушу за руку. — Извини его. Ты всё делаешь верно. Просто Ваня сегодня ворошил дрова в камине, а тут в глаз ему стрельнул уголь. Конечно, он зол — ведь он не может отомстить огню так, как огонь того заслуживает.

— Передай своему солдафону, что, коли он взялся штудировать Макиавелли, пусть помнит — людей надо либо ценить, либо уничтожать. За малое зло человек может отплатить, а за большое отплатчик уже не сыщется. И обиду следует рассчитывать толково — чтобы потом не бояться мести. — Пётр остановился и посмотрел в стальные глаза китайчатой девы. — Скажи, ты любишь его?

— Пожалуй.

— И ты желаешь ему величия?

— Я желаю ему блага. А для Вани это одно и то же.

— Тогда ты должна помочь ему решиться. Ты должна помочь ему совершить деяние.

— Каким образом?

— Соблазни Гаврилу Брылина.

Некоторое время Таня смотрела на управителя консульской администрации и своего формального поныне мужа с любопытством. Убедившись, что он не шутит, она бесстрастно заметила:

— Если я скажу о твоём предложении Ване, он убьёт тебя.

— Но тогда он не претерпит обиды от Брылина, и ему не за что будет ему мстить.

— Ради этого ты ставишь на кон жизнь?

— Когда-нибудь он всё равно меня убьёт.

— Скажи, а нельзя постараться, чтобы Сухой Рыбак обидел Ваню как-нибудь иначе?

— Можно. Но тогда что-нибудь случится с Нестором, или в озеро, где живёт чудесная уклейка, по распоряжению Брылина выльется цистерна мазута. А ведь уклейка — это его мать.

— Это ещё и моя мать.

— Вот видишь, — улыбнулся Легкоступов, — я предлагаю самый человечный выход.