Честь проклятых. Воля небес - Александр Прозоров

– А мне интересно, шею кто-нибудь уже свернул али еще нет? – мрачно вопросил боярин Заболоцкий.

Басарга не ответил. Его куда больше заинтересовали зрители сего безумного урока. Возле коновязи перед воротами усадьбы стояли несколько женщин. И среди них – Матрена и Мирослава, бок о бок, одна в просторном кафтане, другая в облегающей черкеске, но обе в цветастых платках.

Рыжик поднялся к макушке мачты, перебежал на соседнюю, за что-то уцепился, скользнул вниз, перехватил веревку, толкнулся, пронесся над камышами возле борта и спрыгнул на высокий берег.

Одна из баб возле коновязи торопливо перекрестилась.

А вместо мальчишки по веревочной лестнице стал карабкаться другой паренек.

– Ярослав, левая баба твоя! – крикнул датчанин.

От этих слов мальчишка неожиданно провалился меж ступеней, откинулся…

Матрена охнула и неожиданно вцепилась обеими руками Мирославе в локоть. Хотя, насколько помнил подьячий, Ярослав был сыном именно Шуйской. Может быть, поэтому княжна и не заметила вольности простолюдинки.

Паренек, покачавшись в столь неудобном положении, вскинул оружие, выстрелил. Левая снежная баба разлетелась посередине; ее голова, уронив морковку, покатилась по склону вниз. Стрелок радостно вскрикнул, поднялся, вскарабкался по вантам, перебежал меж мачтами, спустился, перехватился, перемахнул на берег. А по лесенке уже забирался следующий.

Матрена отпустила княжну, торопливо перекрестилась. Мирослава повернула голову, что-то сурово сказала. После чего обе, неожиданно для Басарги, рассмеялись.

Подьячий тоже с облегчением перекрестился и тронул коня, направляясь к усадьбе.

– Боярин вернулся! – наконец-то заметили их с того берега Леди.

Дворня забегала, все бабы, кроме Мирославы и Матрены, шустро шмыгнули в ворота. Мальчишки тоже отвлеклись было, но датчанин тут же привел их в чувство:

– Кто урок забыл, за убитого сочту! Сиречь без ужина! Тимофей, зарядил? Рысью наверх, с тебя упражнение три!

Бояре, подъехав, спешились. Обе женщины, оставшиеся у коновязи, направились к ним, заставив сердце Басарги ухнуть в пятки… Однако Матрена, остановившись в трех шагах, низко поклонилась:

– Здрав будь, боярин.

Мирослава, понятно, была куда смелее, коснулась щеки подьячего губами:

– Наконец-то ты вернулся, милый! – После чего тем же движением поцеловала Илью, а затем Тимофея, поприветствовав похожим тоном: – Давно не виделись, боярин! Давно не виделись!

Басарга, боясь, что Матрена все поймет, не отрывал взгляда от ее лица – но женщина все поняла по-своему, коротко стрельнула глазами, смущенно улыбнулась, потупила взор и попросилась:

– Дозволь удалиться, боярин. В лавке дел изрядно. У тебя же гостей, вижу, много… – Она опять многозначительно стрельнула глазами.

– Куда же так быстро? Пир я желаю в честь возвращения устроить, воспитателей из приюта также позвать. Похвалить, наградить, узнать, каковы без меня дела творятся?

– Так воспитателей, боярин, и без меня много, расскажут все в подробностях. Мне же, прости, с хозяйством управляться надо… – Она еще раз поклонилась и отправилась в сторону приюта.

– Умная какая баба, Басарга, – проводила ее взглядом княжна, – хоть и простолюдинка. В хитростях счета лучше меня разбирается, в письме и иных науках тоже хороша. Спокойна, настойчива и старательна на диво. Прямо не знаю, как наградить ее за старания? Детям нашим половина ума от нее достается, можешь не сомневаться.

– Я обещал ее сыновей боярскими детьми сделать, – ответил подьячий.

– Тогда понятно, – кивнула Шуйская.

Илья Булданин внезапно закашлялся, туго и надрывно, закрыв лицо рукой. Тимофей Заболоцкий со всей щедростью хлопнул его ладонью по спине:

– Друже, ты чего?!

– Дык… Мухи, похоже, отогрелись… Сглотнул.

– Чего-то Софония не видно… – поспешил перевести тему разговора Басарга.

– Опять он себе на уме, – отмахнулась Мирослава. – С чаровницей своей в поместье наградное за Двину отправился. Опасается, будто узнает ее тут кто… Верно, мыслит, лешие лесные всех княгинь наперечет в лица ведают и на весь мир о них трубят.

– То не страшно, на него сыска не будет, – покачал головой подьячий. – Намеки мне всяческие Гришка Скуратов делал, но я побожился, что Софоний еще год назад из Новгорода от заговорщиков бежал и более их не касался. Вроде как рукой на него сыскари махнули. Да и покончено ныне с заговором-то…

– Ох, милый, пугает меня, когда ты о разговорах дворцовых с такой легкостью поминаешь, – моментом насторожилась Мирослава. – Завсегда сии беседы оборотными супротив задуманных оказываются.

– Иоанн сказывал, ты, как царицына кравчая, ему более всех прочих по душе пришлась, и посему он тебя в свите постоянно видеть желает, – припомнил другой разговор подьячий. – Сии слова каким образом понимать следует?

– Правда?! – пунцово вспыхнула княжна, подскочила, обхватила за шею и прильнула, целуя в губы. На этот раз горячо, по-настоящему.

К счастью, скрывшаяся в воротах приюта Матрена сего поцелуя уже не увидела…

* * *

В этот раз баня в усадьбе оказалась не выстуженной, а потому была протоплена быстро, и все пошло по привычному, издавна заведенному обычаю: перекусить с дороги, хорошенько попариться, потом собраться за пиршественным столом, богатым и на еду, и на хмель. Здесь Басарга увидел и ученого фряга, скуластого и тощего, словно его не кормили никогда в жизни, и трех румяных упитанных нянек, что занимались в приюте с малышами, и седого дядьку из Суздаля, который учил детей с лошадьми и рогатиной управляться, и датчанина, что ради своего адмиральского звания перестал заплетать на бороде косички и носил теперь короткую, но ухоженную «лопатку».

До конца пирушки подьячий не досидел – после того как гости начали хмелеть, Мирослава прихватила его за колено, за руку и увела с собой. Посему ночь Басарга провел в горячих объятиях, а не уткнувшись головой в стол между подносом и оловянным кубком, и поутру больной головой нисколько не страдал.

Выпив с утра кубок хмельного меда и подкрепившись пирогом с вязигой и кислой капустой, боярин в отличном настроении вышел на воздух, спустился с крыльца, прогулялся по двору, вышел за ворота… Здесь его и перехватили трое парней, с деревянными мечами на поясах, в суконных штанах, заправленных в сапоги, и меховых душегрейках поверх полотняных рубах. Обступив подьячего, они разом поклонились, по-русски опустив руки почти до земли:

– Не гневайся, боярин, дозволь с просьбой обратиться!

– Сказывайте, что у вас? – обвел Басарга взглядом Илью, Ярослава и Тимофея. Сердце защипало: трое сыновей, трое старших. И не сказать, не открыться…

Прав был Софоний – вот оно, проклятье тайного рождения! Плоды греховной связи.