Честь проклятых. Воля небес - Александр Прозоров

– Настил сделать легко, – согласился датчанин. – Да токмо на нем ты головой о палубу постоянно биться будешь и скрючившись ходить[11]. А палуба тоже не просто так сделана, она на бимсах лежит, которые шпангоуты поверху соединяют и прочность обеспечивают. Если их все срезать, корпус развалится, а если ниже поставить – то как раз каракка и получится. Да токмо чем такие переделки затевать, то что по деньгам, что по времени проще будет новый корабль построить. Государь же от нас, как я понял, его уже к весне иметь желает?

– И черт тебя за язык дернул! – скрипнул зубами Басарга.

– Будет тебе корабль, боярин. Вот те крест, будет! – широко, по-русски перекрестился датчанин. – Я как лучше хочу, и потому на первые попавшиеся лоханки не кидаюсь! Выберем достойный корпус, оснастим стволами лучшими… И быть тебе, хозяин, адмиралом!

– Батюшка-боярин! – В светелку, не постучавшись, заскочила запыхавшаяся Горюшка в суконном плаще поверх сарафана и протянула сложенную вчетверо бумагу: – Вот, письмо тебе княжна передать велела! Прощения просим!

Она поклонилась, метнулась к двери.

– Постой, баламутка! Что за спешка?

– Так уезжает двор-то царский! – оглянулась служанка. – Сказывают, об измене Иоанну донесли. Вот он в Москву и метнулся. Сам-то еще с рассветом ускакал, ныне двор следом отправляется. Побегу я, как бы не отстать!

Басарга развернул послание. Короткая записка почти дословно повторяла слова служанки.

– Да, в Москве, сказывают, торг богатый! – встрепенулся датчанин. – Туда и из Персии суда добираются, и от османов, и из Восточного моря[12]. Надобно там посмотреть, туда всякие корабли заплыть могут.

– Штаны сперва надень, умник, – посоветовал ему Басарга. – Тогда и поедем.

– Так это… – растерялся датчанин. – Мокрые они, господин! Сказываю же, постирана одежа вся. Ну, кроме зипуна, конечно. Его насухую, мыслю, чистят. Или выбивают…

– Ладно, тогда отдыхай, – похлопал его по плечу подьячий. – Поедем, когда высохнет.

– Коли у печи сушить, так к вечеру, мыслю, готов буду, – побежал Карст Роде.

– Значит, утром, – решил Басарга. – Мне тут делать больше нечего. Через Тверь и в Москву. Вот только с побратимом что теперь делать? – Он немного подумал и позвал холопа: – Эй, Платон деревенский! Бумагу и чернила достань и стол вычисти. Письмо писать стану.

Софоний появился только после полудня – чистый и благоухающий, в новом лисьем опашне и пушистой шапке из горностая, вычесанной крохотной бородкой клинышком и свежебритой головой.

– Ну что, идем, побратим? – стоя в дверях, оправил он свой наборный пояс из серебряных пластинок с эмалевыми вставками.

– Поздно, – ответил Басарга. – Царь про заговор уже знает. Теперь ты не раскаявшийся грешник, а попавшийся. Вот тебе грамота, езжай ко мне в поместье. Передашь старосте, пусть всех холопов в Москву на подворье мое отправляет. Там Тимофей сейчас в приюте всем заправляет. Можешь его отпустить. Или вместе за детьми смотрите, как воспитываются. От двойного пригляда хуже не будет. Как Агрипине твоей рожать время придет, уже и на месте будете. К себе в поместье не заглядывай. Коли искать станут, то туда во первую голову помчатся. А ко мне могут и не заглянуть, коли без усердия сыск поведут. Будут новости, отпишу. Все, друже, с Богом. Поезжай. Кто его знает? Может статься, списки заговорщиков уже для задержания раздают…