Рыцарь умер дважды - Екатерина Звонцова

Белые лилии…

– У лилий тяжелый запах, ― откликается мама. ― Да и вообще одна из прелестей провинциальной жизни ― несомненно, цветы, за которые не надо отдавать доллары. Здесь можно было бы… ― опять взгляд на папу, ― оставаться романтичным супругом хоть до старости и при том экономить. Было бы желание.

– Ну, дорогая! ― Он разводит руками. ― Помнишь ли, что я назвал твоим именем свой первый пароход?

Это куда романтичнее!

– Дымящее железное чудище! И если не ошибаюсь, оно уже затонуло!

– Ты же понимаешь. Все понимаешь, ну, Селли!

Андерсены смеются. Они понимают шутливость спора не хуже, чем я, давно привычная к подобным. У родителей чудесный брак, выросший из дружбы с малых лет. Куда бы мятежная душа ни влекла юного папу, мама следовала за ним. До самого Оровилла, тогда еще жалкой палаточной деревеньки, где не было почты, зато ходили легенды о золотых реках. Мама поверила и в желание податься на прииск, и позже ― в то, что будет здорово «пустить корни» в новорожденном городке. Поверила в рискованную идею речных перевозок и в идею сумасшедшую ― строить суда для Севера, разорвав связи со всеми сторонниками Юга. Мама всегда верила в папины начинания, а папа верил, что мама будет рядом. Их отношения ― наглядное подтверждение, что самые крепкие союзы ― между людьми, верящими друг в друга. Иногда я завидую родителям и задумываюсь, не лучшая ли мысль ― тоже выйти за кого-то, знакомого с детства? Мама не зря ведь позаботилась о том, чтобы у нас с Джейн было много поклонников среди «новой аристократии».

…Но я вижу маки в руках Сэма Андерсена, и смех взрослых режет мне слух.

Джейн оборачивается, когда Сэм взбирается на поросший травой «плавник». Дарит улыбку, принимает цветы, рассеянно прижимает к груди. Двое начинают беседовать, глядя на воду. Джейн то и дело поправляет непослушные локоны, зябко поводит плечами. Она с самого утра задумчива и рассеянна. У нее скверный аппетит, да и перемолвились мы от силы несколькими фразами. Что-то мучает ее, хотя накануне она предвкушала прогулку. С Сэмом она смеется, но смех кажется мне каким-то… разбитым. Не разносится ветром, а падет зеркальными осколками.

– Иногда я удивляюсь. ― Флора Андерсен заговаривает вновь, и, в надежде отвлечься, я судорожно цепляюсь за ее голос. ― Сэм ― такой одухотворенный мальчик. Голова часто в облаках, не то что у Марко, тот донельзя прагматичен.

– Сэмюель молод. ― Мистер Андерсен миролюбиво наблюдает за сыном. ― И у него нет такой уж нужды сразу взрослеть. Пусть себе… ― Он делает рукой широкий круг, пытаясь охватить все, что включает «пусть». ― Еще станет серьезным парнем. А начать можно и с женитьбы на хорошей девушке.

Родители улыбаются, мне приходится сделать то же самое. Я смотрю на иссиня-черные кудри Сэма, которые Джейн аккуратно приглаживает кончиками пальцев, потом ненадолго закрываю глаза. Тщетно: видение ― его красивые волосы, ее пальцы, так похожие на мои, ― не уходит.

– И все же, ― продолжает мысль миссис Андерсен. ― Согласись, дорогой: вы с Марко скорее купите девушке клумбу, чем своими руками соберете букет.

– Ну, Сэм пошел в тебя, ― басит Джером Андерсен. ― Должен же хоть один из двоих…

– Наверное, это следствие, ― она будто не слышит, больше не дает себя перебить, ― того инцидента, о котором я рассказывала. Помнишь, когда…

– Дорогая. Мое сокровище. Я же просил…

Услышав привычные ласковые обращения и осознав, что от них веет холодом, я открываю глаза и ловлю недоуменный взгляд мамы. От нее тоже не ускользнуло: от одной фразы, меньше чем за полминуты, между нью-йоркскими супругами что-то переменилось, настолько, что отец уже ерзает и, судя по всему, собирается окликнуть Джейн и Сэма ― хоть как-то перевести разговор. Он не успевает. Флора Андерсен как ни в чем не бывало обращается к моей матери:

– Случалось ли с вами что-нибудь странное перед родами? Нечто… выдающееся?

– Дорогая, ― напряженно повторяет Джером Андерсен, но замолкает, поняв, с каким любопытством на него косится мой отец. ― А впрочем, плевать. Плевать, продолжай в свое удовольствие.

– Женщины! ― Отец пытается утешить его. ― И о чем только беседуют…

Видно, он решил, что у ньюйоркца, как и у многих мужчин, вызывают священный ужас любые разговоры о таинствах деторождения. Он щедро предлагает Андерсену сигару, но тот отказывается. Мама пожимает плечами и, ошибочно решив, что опасность миновала, отвечает:

– Пожалуй, наиболее необычным было спонтанное желание купить деревянные фигурки у краснокожей. Из того племени. ― Мама оживляется, румянец окрашивает ее щеки. ― Кстати, интересное совпадение: игрушек-то я взяла две, хотя еще не знала, что жду близняшек!

– Ах, как очаровательно! Да, это явно был знак судьбы! Так вот, я тоже, я тоже его получила, когда носила Сэма!

Глаза Флоры Андерсен возбужденно сверкают, она нацелилась поведать что-то особенное. Отец и Андерсен молчат: первый предупредительно, второй ― нервно. Поведение Джерома Андерсена все дальше от моего понимания: что его обеспокоило? Почему он выглядит так, словно, не будь поблизости посторонних, между супругами уже кипела бы ссора?

– Расскажите, ― просит мама. ― Интересно.

Миссис Андерсен и просить не надо.

– В одну из ночей я очнулась от необычного ощущения. Кто-то позвал меня. Я вообще спала беспокойно, тревожилась, к тому же плохо перенесла путешествие, ― я сопровождала Джерри, как раз в этих краях, у нас была тогда доля на приисках. Так вот. Я лежала, пытаясь понять, что за зов. Мне не спалось. Сердце трепетало… ― Флора Андерсен прижимает руку к груди. ― Я чувствовала: что-то должно произойти.

Она делает театральную паузу. Порыв ветра играет травой, которую я машинально перебираю пальцами. Джейн и Сэм увлечены лишь друг другом. Чтобы не думать об этом, я спрашиваю:

– И что произошло?

Взгляд Джерома Андерсена мог бы прожечь во мне дыру. Моя попытка притвориться благодарным слушателем ему не по душе. Конечно, отец Сэма не проявляет враждебности, тут же натягивает улыбку, но морщины в углах сжатых губ выдают скрываемые эмоции.

– Окно открылось. ― Флора Андерсен внезапно поднимает голову к небу, словно высматривая кого-то. ― В комнате появился красивый незнакомец. Он был длинноволосый, в свободном одеянии ― что-то вроде одежд библейских пророков, так мне показалось, ― правда, черном. Я приняла бы его и за дьявола, но не успела испугаться. Ведь крылья… какие у него были крылья! Из солнечного света, широкие, теплые… ― Голос ее звенит, а Джером Андерсен мрачнее тучи. ― Я потрогала перья. Это первое, что я сделала, когда он приблизился. Потрогала, сказав: «Как вы красивы, вы ангел?». А он вырвал одно перышко и вложил мне меж ладоней. Перышко было… в его священной крови. И меня озарила благодать, я вдруг заплакала…