Меченый - Василий Горъ

В маленькой комнатке, в которой хозяин постоялого двора хранил кухонную утварь, было тихо и спокойно. Здесь пахло пылью, соленьями и копченостями. Казалось, что стоит прикрыть глаза – и окружающий мир исчезнет, оставив меня наедине с кувшином вина и даруемым этим напитком забвением.

Увы, это было только иллюзией. И убежать от действительности можно было только в Небытие. Дождавшись, пока пламя разгорающегося пожара доберется и до моего убежища.

Нет, страшно мне не было – да, все усиливающееся гудение пламени, звонкие щелчки прогорающих досок и звон лопающейся от жара посуды, доносящиеся через дверь, были предвестниками смерти. Но такой конец жизни давал надежду на последующее Посмертие. А заклание на алтаре Двуликого – нет. Поэтому я почти безостановочно прикладывалась к найденному у стойки кувшину с вином, мысленно благодаря Вседержителя за ниспосланную им Благодать. И стараясь не думать о том, что творится во дворе постоялого двора.

Последнее получалось из рук вон плохо: душераздирающие крики, изредка заглушающие гудение буйствующего пламени, возвращали меня в прошлое. Заставляли переосмысливать пережитое. И наталкивали на неожиданные выводы:

На лице Теобальда блуждает мечтательная улыбка, а глаза блестят огнем далеких пожарищ. Он выхватывает из ножен кинжал и воинственно вскидывает его над головой:

– Я – мужчина! И совсем скоро пойду в свой первый поход.

Завидую черной завистью. Ибо он – пойдет. А я, женщина, буду месяцами ждать его возвращения, стоя на крыше надвратной башни или сидя в своей светлице с пяльцами и иглой. И никогда не услышу боевого клича мчащейся в атаку конницы, не увижу королевского штандарта, реющего над стеной взятого на меч города, и не почувствую сладости вина из подвалов поверженного врага.

– Ты только послушай! – еле слышно шепчет он, прислушиваясь к очередному тосту графа Рендалла. – Они творили, что хотели, целых трое суток!

Заглядываю в щель между гобеленом и стеной, смотрю на красное, покрытое капельками пота лицо одного из самых известных военачальников королевства и пытаюсь представить, каково это – целых три дня и три ночи делать все, что заблагорассудится.

– …Я взял ее прямо на подоконнике ее собственной спальни! – гогочет его светлость граф Грасс. – Вы бы слышали, как она орала…

Отец ухмыляется. Остальные гости – тоже. А Герта, подливающая вина барону д’Ож, почему-то морщится.

Это замечаю не только я – Тео фыркает, задирает подбородок и кривит губы в презрительной гримасе:

– Вот дурища-то!

Герта – добрая. Она целых два раза дарила мне леденцы из кленового сахара. Поэтому мне становится ее жалко, и я за нее вступаюсь:

– Она просто не понимает.

Герта понимала. Гораздо больше, чем я, для которой слово «взял» означало «на руки». И знала, что «право победителя», о котором так красиво рассуждали отец и его гости, – это самое обычное насилие.

– Как говорят в народе, чей меч, того и воля, – постукивая пальцами правой руки по подлокотнику кресла, говорит отец. – То есть чем лучше ты работаешь мечом, тем меньше тех, кто может диктовать тебе свою волю.

– И тем больше тех, кому ее диктуешь ты, – поддакивает ему Теобальд. Потом грозно хмурит брови, выдвигает вперед подбородок и басит: – Первое, что я сделаю, когда вырасту, – это захвачу Норред.

– Почему именно его?

– Название нравится, – подумав, признается брат. – Вот и захвачу.

Отец приподнимает бровь и… ехидно усмехается:

– Что ж, не самая худшая причина! Ибо…

– …кто сильнее – тот и прав! – хихикает Тео. – А раз сильнее – я, значит, буду делать то, что хочу.