Мы из тайной канцелярии - Дмитрий Дашко

«Кузен» хоть и впервые слышал незнакомое дело, но сразу смекнул. Я ж говорю, повезло мне с роднёй!

— На первую пору выдам тебя за сына моего дяди, Петюню-блаженного. Господь его умом обделил, потому дядюшка племянника моего ото всех прячет, никому не показывает. Никто об ём толком знать не знает. Живут они от Питербурха далече, в глухомани сущей. В столицу сроду не наведывались и вряд ли наведаются. К тому же у дядюшки, храни его Господь, со здоровьем не всё ладно. В любой миг преставиться может. Так что никто тебя не раскусит. Вот только б бумаги на тебя выправить. Ну и на жисть что-то найти. Ведь не на службу тебе военную определяться!

— Что есть, то есть, — согласился я и добавил:

— Слушай, Иван, а не боишься ты, что я голову тебе морочу? И никакой я не потомок твой, а прощелыга, что в доверие втереться хочет? Или холоп беглый, от гнёта барского в Питере скрывающийся. И вешаю я тебе сейчас лапшу на уши, а ты стоишь, рот разинув, да слушаешь.

— Иногда надо умом верить, а иногда сердцем. А у меня нонче и ум и сердце одно говорят: всё обстояло так, как ты мне допреж сказывал.

— Чудной ты…

— Каковой уродился.

— Ну да, ну да… Слушай, а как ты меня домовладельцу представишь? Да и гардеробчик мой почтения не добавляет. — Я с лёгкой иронией указал на хламиду явно больничного происхождения.

В ней меня и перебросило. Очевидно, более приличествующего наряда не нашлось.

— С платьем для тебя мы что-нибудь утром придумаем. Вы с Васькой Турицыным сложением схожи. Авось одолжит тебе одежонку на первое время. И ещё… есть у меня одна придумка. Она-то всё и объяснит.

Моё появление в почти полном неглиже обставили следующим образом: дескать, пострадал при встрече с местным уголовным элементом, раздевшим меня в подворотне. Бандюганы же и приделали ноги к документам.

История была вполне правдоподобной. Разбойников в окрестностях столицы хватало, они не боялись грабить большие «поезда» с десятками вооружённых до зубов охранников, что уж говорить про одинокого путника.

Где-то с час мы потратили на «легенду»: уточняли детали, сглаживали возможные шероховатости. У тех, кто мной заинтересуется, вопросов возникнуть не должно.

— Слушай, раз уж меня ограбили, надо ли докладывать об этом в полицию? — на всякий случай спросил я.

— Зачем? — удивился «братишка». — Что, у полициянтов других забот нет? Вот будь ты персоной важной, тогда другое дело. Они бы побегали. Сыскать, пожалуй, бы не сыскали, но шума много было бы.

— Вот оно что… Как-то у вас всё запущено.

— А у вас что — по-другому?

— Да почти так же, — признался я.

Покончив с «легендой», перешли к «дрессировке» — иной термин и подобрать сложно. Иван стал меня натаскивать и просвещать. Новоприобретённому «братцу» пришлось изрядно повозиться, чтобы я хотя бы в первом приближении походил на человека из осьмнадцатого столетия.

Каждая эпоха имеет свои условности. Мне предстояло стать своим среди… ну, не чужих, а просто во многом иных людей, чьи нравы и обычаи где-то казались косными, а где-то поражали широтой. Могу сказать точно — никакой забитости я не обнаружил. В моём предке были и достоинство, и долг, причём долг всегда стоял впереди. Нам, эгоистам из двадцать первого века, этого не понять.

Меня заново учили креститься, я наконец-то вызубрил «Отче наш» — она стала первой молитвой, которую я выучил наизусть. А ведь знание молитв выполняло важную функцию распознавания «свой/чужой».

Мне преподали азы поведения в приличном и «подлом» обществе, чтобы и там, и там не опозориться. Спасибо, конечно, моему двойному тёзке за проявленное усердие, с которым он натаскивал непутёвого ученика.

Узнав, что родственник ему попался грамотный, Елисеев обрадовался, но я быстро разочаровал его, сообщив, что в будущем провели коренную ревизию письменности: что-то выкинули, чего-то добавили.

— С вашей точки зрения это будут безграмотные каляки-маляки. А ещё у нас никто гусиными перьями не пишет. Так что со мной нужно заниматься и заниматься, — вконец добил я его.

Озадаченный предок обещал заняться этим вопросом вплотную. Неизвестно, на сколько я застрял в прошлом: вдруг до конца моих дней? Значит, надо каким-то образом устраиваться.

Елисеев мыслил пристроить меня по канцелярской части. Нужда в образованных чиновниках низового звена никогда не иссякала.

Я был не против. Альтернатива в виде службы в армии меня не прельщала. Хватило двух лет в частях ВВ, откуда я ушёл — нет, не краповым беретом, но вполне уважаемым старшим сержантом заместителем командира взвода. После армии поступил на юрфак университета, учился заочно, подумывал стать адвокатом или юристом в солидной конторе.

Увы, Перри Мейсона[9]из меня не получилось, в Газпром и «Роснефть» я тоже не попал. Долго мыкался по всякого рода сомнительным фирмочкам. Последняя так и вовсе разорилась, хозяева кинули сотрудников, не выплатив зарплату за несколько месяцев. Так я и оказался на мели, в глубокой-преглубокой… короче, ясно где.

С работой у нас в городе всегда было туго, а пытать счастья в «нерезиновой» я не хотел. И без меня соискателей предостаточно. К тому же никогда не испытывал любви к мегаполисам с их бешеным ритмом жизни, вечными пробками, плотным людским потоками, в которых всем на тебя наплевать.

Не выйди на меня профессор, осталось бы только одно: уехать в деревню. Там, в самой что ни на есть российской глуши, у меня был домик, наследство от родителей. Неказистый, с полом, из которого дуло, с отчаянно дымящейся печуркой, покосившимся двором.

Продать его не представлялось возможным: те края у дачников не котировались. И от города далеко, и дороги отсутствовали в принципе. Да и сама деревня вымирала: в последний мой приезд там осталось трое жителей: все бабули того почтенного возраста, когда на кладбище уже начинают ставить прогулы.

В общем, меня туда совершенно не тянуло.

Теперь я был Петром Елисеевым и привыкал откликаться на это имя. Скажу больше, мне это уже начинало нравиться. Жизнь начинала походить на приключение.

Поскольку хозяин квартиры был на дежурстве и мог явиться только утром, первая проверка на аутентичность откладывалась. Я радовался, словно студент, которому сообщили, что экзамен по трудному предмету переносится, и есть ещё время на подготовку.

Ужинали скромно. Стряпуха «бюллетенила», кулинары из нас были аховые. Так, сообразили на скорую руку, набили желудок чем попало и завалились спать. Ну а перед сном как же без разговоров?

Я сразу сказал Ивану, что дата его смерти мне не известна, дескать, утеряна в архивах, чем немало порадовал пра-пра-дедушку. Как потом жить, если твёрдо знаешь срок, когда за тобой придёт костлявая? Не стал особо углубляться в особенности исторического развития страны после февраля 1917-го года. Сказал, что на троне нынче царь Владимир Владимирович (порядковый номер не помню), при нём Сенат, Тайная канцелярия нынче зовётся ФСБ, а врагов что внешних, что внутренних, меньше не стало. Похвалил правление императора Иосифа, при котором держава многого добилась и разгромила доселе невиданного супостата.