Практика на Лысой горе - Марина Комарова

Я недоуменно уставилась на подругу.

– Древние? Это ты о чем вообще?

– Ну, тыц! – всплеснула Таня руками, едва не опрокинув стакан и забрызгав Кольку вином. Тот вовремя перехватил летевшую емкость и укоризненно посмотрел на Багрищенко:

– Осторожнее, крылатая моя.

Но она только отмахнулась и снова посмотрела на меня:

– Дин, вспоминай. Вий же вызвал меня, показал мольфару, седому такому. Вроде как он отбирает ребят для какой-то своей школы. Я его толком и не слушала, силу только вдохнула и перепугалась до ужаса – думала, вынесут вперед ногами.

Виталька подозрительно посмотрел на нее:

– Это почему еще?

– Силища такая, что страшно, – она покачала головой, – я там стояла, как муха в сиропе, все вижу вроде и слышу, а двинуться не могу. Может, они силу мою тоже пробовали, потому и такая реакция, но – бр-р-р-р. Пусть он лучше чешет в свой Ивано-Франковск.

Я вздрогнула от услышанного. Эге, да никак мой знакомый, болтавший со мной на лавочке, и не просто знакомый.

– Седой мольфар, – тихо начала я, и все уставились на меня: мол, что? – Это отец Андрея Григорьевича.

В комнате повисла неестественная тишина. Таня широко раскрыла свои синие глаза, Виталька хмуро смотрел на меня, Коля озадаченно глядел куда-то в район моей груди.

– Динка, ты уверена? – подозрительно спросил последний.

– Уверена, – вздохнула я. – Он мне сам об этом сказал. Чугайстрин Григорий Любомирович.

Ребята переглянулись. Некоторое время никто не мог ничего сказать.

– А как же… – начал было Коля.

– Сам подошел, – хмыкнула я. – Сижу на лавочке, никого не трогаю, тут – бац! – стоит передо мной. Драпать поздно, пришлось разговаривать. Но оно и неудивительно, я же староста…

– Так сам и подошел? – удивленно произнесла Таня. Я молча кивнула. Почему-то только сейчас под ее настороженным взглядом стало не по себе: а вдруг он не случайно подошел? То есть в том смысле, что искал не только как старосту? Хотя нет. Бред же какой-то! Зачем ему какая-то девчонка?

Виталька вдруг вздохнул:

– Говорил же я – проклятая у нас группа… Будь тут что-то мелкое – не явился бы один из сильнейших мольфаров нашего времени.

Колька снова разлил вино и фыркнул:

– Ну и ладненько. Зато нам все злыдни будут завидовать! Прикиньте, такая группа проклятых мольфаров!

– Да уж, – криво усмехнулась я, – боюсь, нас так быстро разгонят.

– Вот еще чего, – не смутился Коля, – все у нас будет замечательно. И Чугайстрин наш выздоровеет, и к нам вернется.

При этих словах Танька посмурнела, однако ничего говорить не стала. Я только погрозила Малявкину кулаком из-под стола. Конечно, Громов – это Громов, но надо думать, что говоришь, коль уж так.

Виталька поднял стаканчик:

– Ну, давайте тогда. За скорейшее выздоровление Андрюхи!

Мы звонко чокнулись, я пригубила и тут же закашлялась. Танькино заклинательное плетение мигом съежилось и исчезло. Дверь бесшумно открылась. На пороге, прислонившись к дверному косяку и сложив руки на груди, стоял Чугайстрин-старший. Голубые глаза смотрели исключительно на меня.

Парни потеряли дар речи, Танька сжалась на стуле. Но он даже не обратил на них внимания.

– Доброго дня, Дина Валерьевна, – произнес Чугайстрин глубоким низким голосом, – можем ли мы поговорить… наедине?