Дом с характером [= Дом ста дорог ] - Диана Уинн Джонс

— Нет, — фыркнула Чармейн.

Она раздраженно подумала, что ни в одной из множества книг, которые она прочитала, мытье посуды даже не упоминалось — тем более не объяснялось, как именно это делается. Она наблюдала, как Питер ловко стряхивает тряпкой старый-старый обед с узорчатой тарелки. Из пены тарелка вынырнула чистой и яркой. Теперь узор Чармейн понравился, и она даже подумала, что это, наверное, волшебство. Она смотрела, как Питер обмакнул тарелку в другое ведро, чтобы ополоснуть ее. Затем он вручил тарелку ей.

— Что мне с ней делать? — поинтересовалась Чармейн.

— Как — что? Вытри насухо, — сказал Питер. — Потом поставь на стол.

Чармейн попыталась так и поступить. На это кошмарное занятие у нее ушла уйма времени. Казалось, полотенце не желает впитывать воду, а тарелка так и норовила выскользнуть из рук. Чармейн вытирала так медленно, а Питер мыл так быстро, что довольно скоро нагромоздил возле раковины целую гору тарелок и начал терять терпение. Естественно, в этот самый миг тарелка с самым красивым узором вывернулась у Чармейн из рук и упала на пол. В отличие от странных чайников она разбилась.

— Ой… — сказала Чармейн, глядя на осколки. — Как ее теперь починить?

Питер закатил глаза к потолку.

— Никак, — ответил он. — Постарайся больше ничего не ронять. — Он собрал осколки и бросил их в третье ведро. — Теперь я буду вытирать. А ты попробуй помыть, вдруг получится, а не то мы весь день провозимся. — Он выпустил воду, ставшую мутной и бурой, из раковины, собрал ножи, ложки и вилки и ссыпал в полоскальное ведро. К изумлению Чармейн, все они были теперь чистые и блестящие.

Чармейн посмотрела, как Питер снова наполняет раковину горячей водой с мылом, и сочла — в запальчивости, но не без оснований, — что он выбрал себе самую легкую часть работы.

Вскоре она поняла, что ошиблась. Работа оказалась отнюдь не легкой. На каждую посудину у нее уходила мучительная вечность, к тому же спереди она вся вымокла. А Питер то и дело возвращал ей чашки и тарелки, кружки и блюдца и утверждал, будто они грязные. И не позволил ей перемыть сначала собачьи мисочки — ни одной! — пока не будет вымыта вся человеческая посуда. Чармейн решила, что с его стороны это просто подлость. Потеряшка вылизала все мисочки так чисто, что Чармейн догадывалась — мыть их будет гораздо легче, чем все остальное. В довершение всего она вынула руки из пены и с ужасом увидела, что они все красные и покрыты непонятными морщинками.

— Наверное, я заболела! — закричала она. — У меня какая-то ужасная кожная болезнь!

Как же ей стало обидно и досадно, когда Питер в ответ рассмеялся!

Однако в конце концов пытке пришел конец. Чармейн с мокрым передом и сморщенными руками обиженно направилась в гостиную почитать «Посох о двенадцати ветвях» в косых лучах послеполуденного солнца, предоставив Питеру носить чистую посуду в кладовку. Она уже чувствовала, что сойдет с ума, если ей не дадут спокойно посидеть и почитать. За целый день ни словечка не прочитала, думала она.

Питер помешал ей гораздо раньше, чем хотелось бы: он где-то раздобыл вазу, поставил в нее гортензии, притащил в гостиную и водрузил на стол прямо перед Чармейн.

— Где, говоришь, еда, которую привезла твоя мама? — спросил он.

— Что? — спросила Чармейн, глядя на него сквозь букет.

— Я сказал — еда, — повторил Питер. Потеряшка поддержала его — прижалась к ноге Чармейн и заурчала.

— А-а, — сказала Чармейн. — Угу. Еда. Получишь, если дашь слово, что ни единой тарелки не запачкаешь.

— Запросто, — ответил Питер. — Я такой голодный, что готов слизать все прямо с ковра.

Пришлось Чармейн оторваться от книги и вытащить мешок с пирогами из-за кресла, и они втроем съели огромное количество прекрасных пирогов и плюшек миссис Бейкер, а потом еще и попросили послеобеденный чай со столика на колесах (два раза). Во время этого пиршества Чармейн переставила вазу с гортензиями на столик на колесах, чтобы не мешала. Когда она посмотрела туда в следующий раз, вазы не было.

— Интересно, куда делись цветы, — сказал Питер.

— Сядь на столик — узнаешь, — предложила Чармейн.

Однако, к досаде Чармейн, Питер не был готов к таким жертвам во имя науки. За едой Чармейн ломала себе голову, как бы выставить Питера вон и отправить обратно в Монтальбино. Дело было даже не в том, что он ей отчаянно не нравился. Дело было в том, что ее раздражала необходимость делить с ним дом. И она заранее знала — Питер даже не успел ей ничего сказать, — что теперь он заставит ее вытряхнуть грязное белье из мешков и выстирать его. При мысли о том, что придется опять возиться с грязной горячей водой, Чармейн бросило в дрожь.

Хорошо хоть завтра меня здесь не будет, подумала она, и он не заставит меня стирать.

Внезапно она разнервничалась до ужаса. Она увидит короля. Писать ему было безумие, чистой воды помешательство, а теперь придется пойти в Королевскую резиденцию и увидеть его. Аппетит у нее пропал. Она подняла глаза от последнего сдобного коржика и обнаружила, что за окном уже темно. В доме загорелся волшебный свет, он наполнял комнату сиянием, похожим на сияние солнца, но окна были черные.

— Я иду спать, — объявила Чармейн. — У меня завтра тяжелый день.

— Если этот твой король хоть в чем-то смыслит, — отозвался Питер, — он вышвырнет тебя прочь, как только увидит. Тогда ты сможешь вернуться и выстирать белье.

Поскольку именно такого развития событий Чармейн боялась больше всего, она ничего не ответила. Молча подхватила «Мемуары экзорциста» — легкое чтение на ночь, — прошагала за дверь и повернула налево, в коридор со спальнями.