Ключи от заколдованного замка - Константин Бадигин

Император Павел Петрович сидел за любимым письменным столом грушевого дерева, углубившись в чтение. Раннее утро. В бронзовом подсвечнике ярко горят свечи.

Окна домов в первой адмиралтейской части почти все были темными, только в доме вице-канцлера, что напротив Зимнего дворца, ярко освещены. Виден свет и в других домах, где находятся департаменты, коллегии и канцелярии.

Часы с изображением богини Венеры отбили шесть. С последним ударом дверь в кабинет императора приоткрылась.

— Ваше императорское величество, генерал-лейтенант Ростопчин прибыл с докладом.

Император Павел поднял голову.

— Пусть войдет, — раздался его сиплый голос.

Вошел генерал Ростопчин и низко поклонился. У него обильно присаленная голова и на ногах блестящие кожаные сапоги выше колен.

— Манифест готов?

— Готов, ваше величество.

— Читайте.

Ростопчин вынул из папки лист бумаги, исписанный мелкими четкими буквами.

— «Восприяв с союзниками нашими намерение искоренить беззаконное правление, во Франции существующее, восстали на оное всеми силами. Бог сниспослал благодать свою на ополчение наше, ознаменуя до самого сего дня все подвиги наши успехами…»

— Буду и впредь противиться неистовой французской республике, угрожающей истреблением закона и благонравия, — неожиданно оборвал чтение император. Он смотрел на Ростопчина большими мутными глазами, в которых зажигался гнев. — Вы слышите, генерал, я ваш император, я ваш закон! — почти кричал Павел, ударяя себя в грудь.

— Так точно, ваше величество! — отступив на шаг, рявкнул Ростопчин. — Вы наш император!

— Читайте дальше, генерал, — успокоился Павел.

Но Ростопчин успел прочитать всего несколько строк.

— Русские привыкли видеть на престоле юбку вместо мундира, — неожиданно произнес император.

Ростопчин остановил чтение, но, увидев, что император уже все сказал, продолжал:

— «…отослав пребывающего гишпанского поверенного в делах Ониса. Теперь же, узнав, что и наш поверенный в делах в положенный срок принужден был выехать из владений короля гишпанского, принимая сие за оскорбление величества нашего, объявляю ему войну, повелевая во всех портах империи нашей наложить секвестр и конфисковать все купеческие гишпанские суда, в оных находящиеся, и послать всем начальникам сухопутных и морских сил наших повеление поступать неприязненно везде и со всеми подданными короля гишпанского…»

Павел помолчал. Взял перо, обмакнул в чернила.

— Давай сюда.

Ростопчин торопливо подал манифест.

Павел повернулся к иконе, перекрестился и подписал, разбрызгивая чернила.

— Приказываю: Севастополь именовать впредь Ахтиаройnote 9 .

— Слушаю, ваше величество.

— Приказываю перлюстрировать все письма на имя великой княгини Елизаветы Алексеевны, — положив перо, сказал Павел.

— Будет сделано, ваше величество, — записывая приказание императора в особую тетрадь, отозвался Ростопчин.

— Надоел мне князь Чарторыйский, услать бы его подальше.

Ростопчин молчал.

— Гофмейстера князя Чарторыйского послать министром к королю сардинскому, — повысил голос император, — немедленно.

— В какую страну, ваше величество?

Король сардинский был лишен своего королевства и путешествовал по Европе.

— Пусть едет в Италию. Где-нибудь да разыщет… Все, генерал, я вас не задерживаю.

«Разве можно с таким государем найти правильную государственную систему? — подумал Ростопчин, выходя из царского кабинета. После смерти Безбородки Федор Васильевич принял бразды правления в департаменте иностранных дел. — Он хочет все сделать сам, требует, чтобы его повеления исполнялись немедленно, и не терпит никаких противоречий своей воле. Разубедить его почти невозможно и разубеждать опасно. Политика Павла преследует только одну цель — заявить, что новое царствование представляет собой отрицание предыдущего».

Однако сам Федор Васильевич не являлся мыслящим, преданным вельможей, а многие говорили, что и моральные добродетели его были весьма сомнительны. У него всегда два лица: одно напоказ, другое само по себе. И первое видоизменялось, смотря по обстоятельствам…

Часы в кабинете императора отбили семь ударов. Двери слева от стола открылись. Вошел великий князь Александр Павлович. Чувствовал он себя весьма прескверно. Страх перед отцом мучил его каждое утро и каждый вечер. Подгибались и дрожали ноги, кружилась голова. Положение ухудшалось и тем, что великий князь был основательно глуховат и очень близорук.

Подав рапорт, Александр Павлович застыл на месте, ожидая вопросов августейшего отца. Отчет давался в мельчайших подробностях… Все, что относилось к петербургскому гарнизону, по всем караулам города и даже все сведения о конных патрулях, разъезжавших в Петербурге и его окрестностях.

Однако на этот раз все обошлось. Голову императора занимали другие мысли.

— Иди, — сказал он, — и чтобы впредь везде был порядок. В рапортах пиши не только имена патрульных солдат, но и клички лошадей. Все может быть… Поздравляю, ведь у тебя вчера родилась дочь.

— Да, ваше величество, бог благословил…

Александр Павлович с чувством поцеловал руку родителя и, не желая испытывать судьбу, немедленно удалился.

Павлу целовали руку, преклонив одно колено. Однако если при Екатерине это было почти символично, то император должен был слышать, как стукалось колено об пол, и чувствовать поцелуй…