Лабиринт Фавна - Гильермо Дель Торо

До пещеры, где укрылись партизаны, от мельницы идти было полчаса. Вход в пещеру удачно заслоняли деревья, а внутри кое-как разместились человек десять и их пожитки: несколько узелков рваной одежды, стопка потрепанных книг и тонкие одеяла, под которыми невозможно согреться; последние остатки прежней жизни, от которой эти люди отказались, потому что не могли смириться с грохотом сапог и с «чистой Испанией» Франко. За свободу приходится платить высокую цену.

– Я принесла ору́хо. – Мерседес достала из сумки бутылку любимого Видалем алкоголя. – Еще табак и сыр. И письма есть.

Те, для кого нашлись письма, разобрали конверты дрожащими руками и ушли вглубь пещеры, чтобы прочитать, что им пишут близкие. Другие мечтательно принюхивались к сыру, который для них украла Мерседес. Запах возвращал в прошлое, когда они сами делали сыр из козьего молока, а за свободу не нужно было платить страхом и лишениями.

Пациент, ради которого Мерседес привела сюда Феррейро, лежал на старой походной койке и читал истрепанную книгу, опираясь головой на свернутый спальный мешок. Его называли Французом, и у него были очки – самое ценное, что ему удалось сохранить от прежней жизни.

Когда доктор склонился над его забинтованной ногой, он спросил, не отрываясь от книги:

– Что скажете, доктор? Я ее потеряю?

Доктор снял пиджак и засучил рукава:

– Посмотрим…

В эти темные времена доктор Феррейро находил утешение в своей профессии. Ему нравилось лечить, пока другие занимаются разрушением, но даже целительство стало смертельно опасным. Человек, которому он решился помочь, сам приговорил себя к смерти, когда ушел в леса, и Феррейро понимал, что, помогая партизанам, принимает на себя тот же приговор.

Он не сразу собрался с духом снять пропитанные кровью бинты. Несмотря на многолетнюю практику, он никак не мог привыкнуть, что иногда, чтобы помочь, нужно причинить боль. Когда доктор отодрал присохшие бинты, Француз дернулся и еле сдержал стон. Феррейро невольно задал себе вопрос: многие ли здесь жалеют о том, что ввязались в борьбу за, похоже, проигрышное дело?

Мерседес принесла с собой газету, и друг Педро, по прозвищу Заика, стал читать вслух. Неизвестно, почему Заика не мог выговаривать слова, не разбивая их на кусочки. Феррейро мог предположить по своему врачебному опыту, что заикание – признак тонкокожей натуры, которая не может отгородиться от тьмы этого мира. Этот недуг часто возникает у людей мягких, которые слишком остро все чувствуют. Заика до сих пор был с виду словно мальчик, с печальным добрым лицом; его темные глаза смотрели на мир изумленно и растерянно.

– Британские и к-к-канадские войска высадились на северном побережье Фр…р…

– Франции, дурачина! – крикнул кто-то и вырвал у него газету, скрывая за злостью свой страх.

Кто знает, что принесут новости?

– Высадка более ста пятидесяти тысяч солдат дарит нам надежду, – прочел этот человек.

Надежда… Феррейро взглянул на раздробленную ногу Француза. Пуля, конечно, сильно ее повредила. Пулевые ранения – слишком знакомое зрелище для доктора в военное время, а то, что он видел сейчас, было ужасно. Хорошо, что старик не может разглядеть рану. Старик? – мысленно переспросил Феррейро. Француз – примерно его ровесник.

– Под командованием генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра…

Француз охнул, когда Феррейро потрогал его ногу.

– Все плохо?

– Послушай, Француз… – В мягком голосе Феррейро звучало сочувствие. Он снял очки, понапрасну стараясь хоть на минуту перестать все видеть слишком отчетливо. – Ногу не спасти.