Гвардия «попаданцев». Британию на дно! - Александр Конторович

«Политику делать — это не яблоками торговать».

Атаман Бурнаш

1

Блин! Это тоже надо было видеть!

Я даже не предполагал за Бонапартом таких талантов! Хотя ведь знал уже, на что он способен! Даже после того, что произошло с хлебными торговцами!.. И даже при том, что я, можно сказать, лично участвовал в приготовлениях…

— Друг мой! Дорогой мой друг! — провозгласил Наполеон, торжественно вступая в камеру Барраса. И простирая в сторону последнего руки. — Как я рад! Как я безмерно рад вам сообщить, что все, наконец, закончилось!

Баррас — кукующий здесь уже второй месяц практически без всякого контакта с внешним миром — от неожиданности вытаращил глаза. А мое второе «я», не давая ему опомниться, все тем же размеренным речитативом продолжило:

— Вставайте, друг мой! Вам не нужно здесь больше находиться! Давайте немедленно покинем эту мерзкую обитель печали. Идемте! Позвольте мне обнять вас и помочь, мой драгоценный друг!

Но Баррас в ответ на такое предложение сначала почему-то вжался в стену, возле которой сидел, а потом, придя в себя, злобно огрызнулся:

— Вы что — пришли поиздеваться?!

— О, я понимаю! — душераздирающе вздохнул кандидат в будущие императоры Франции. Горестно повесив голову. Мало что не орошая слезами парадный китель (который мы с мэтром Роньоном столько времени рожали в таких творческих муках). — Вы не верите мне! Вы сердиты на меня за все случившееся! Но ведь все это было сделано мной только с одной целью — сохранить вашу драгоценную для меня жизнь! Только для этого!

— Что за чушь?!

— Ах, дорогой друг! — Мое второе «я» превратилось в истинное воплощение укоризны. — Какая же это чушь? Вы не можете себе представить, как мне горько вспоминать о том, что происходило все это время. У меня сердце обливалось кровью каждый раз, когда я вспоминал, где вы сейчас находитесь! Но что я мог поделать — так сложилась злая судьба!.. Сто раз стон сочувствия замирал у меня на устах… Конечно, вы страдали, но смею уверить, что я страдал ничуть не меньше, потому что ваши страдания были телесными, открытыми, а мои душевные терзания проявлялись в самом скрытом виде! Как я страдал! Как мы оба страдали, друг мой! Но хвала Илуватару, — тут этот мерзавец украл формулировку у меня, гад такой, но поскольку я ее уже пустил в оборот, то из образа он не выбился, — все это уже позади! Покинем же вместе это подземелье и выйдем к свету, где вас с нетерпением ждут любящие вас сердца!

— Что вам от меня надо? — спросил несчастный узник, за время моего (ну, Бонапарта) монолога успев в значительной степени прийти в себя. И начать соображать, что вся эта, с позволения сказать, мелодекламация устраивается совсем не просто так. Все-таки он был опытный игрок.

— Мне надо, чтобы вы вышли на свободу! — простодушно признался в ответ Наполеон, разведя для пущего эффекта руками. — Грозившая вам опасность миновала, и вы опять можете радоваться жизни и радовать честных патриотов своим появлением в обществе!..

— И это говорите мне вы?! — не выдержал Баррас. — Вы — который и упрятал меня сюда и морил здесь столько времени?! Какая еще опасность, кроме вас, может мне угрожать?!

— Друг мой, — опять впадая в разнузданную сентиментальность, со слезой в голосе молвил Бонапарт. — Опасность была смертельная! Все санкюлоты Парижа, пользуясь тем, что Конвент разбежался, желали немедленно и публично умертвить вас посредством гильотины! И только здесь, в тюремном каземате моего Тампля, вы могли рассчитывать пусть на призрачную, но хоть какую-то защиту! Я умышленно затягивал следствие по вашему делу всеми доступными мне способами, запутывал мысли ваших врагов самыми изощренными речами, на какие был только способен, я отвлекал их внимание от вашей персоны не жалея сил — как только мог!.. И вот наконец счастливый результат: сейчас причина грозившей вам опасности мной устранена и вы можете выйти на свободу. Только за этим я и держал вас здесь, друг мой! Неужели вы не рады?!

— Какую причину вы устранили? — мой собеседник начал соображать еще более хорошо. Во всяком случае он больше не стал срываться в истерику. А только лихорадочно пытался просчитать, что за игру ведет его собеседник… (Я бы, вообще-то, с удовольствием его в этом вопросе просветил — если бы только знал сам: гадский Наполеон по-прежнему отказывался мне раскрыть суть замысла.)

— Голод, мой друг! — душераздирающе вздохнуло мое тело. — Голод, грозивший смертью всему Парижу!.. Главным виновником коего вы и являлись в глазах всего городского населения…

— Что за чушь?! — снова вскинулся бывший глава Комитета Общественной Безопасности.

— Это не чушь, — укоризненно покачал головой хозяин Тампля. — ВЫ виноваты в этом голоде. Вы — лично! Потому что вы, как самое главное лицо государства, отвечаете ЗА ВСЕ! И если бы я не решил проблему снабжения Парижа хлебом — вам бы давно уже отрезали голову и таскали ее по улицам, вздев на пику — по милому пролетарскому обычаю! Вы ведь меня понимаете?

— Вы ее решили? — подозрительно уставился нам меня Баррас. Показательно обойдя тему своей виновности. — Каким образом?

— Выйдете отсюда — сами все увидите. Вас там, кстати, Тереза Тальен с госпожой Богарне дожидаются на выходе… Между прочим, в отличие от всех остальных ваших друзей — эти две женщины единственные, кто выступил в вашу защиту. Ходили, просили… Совершенно добровольно. Так сказать — ad libitum.[5]Цените…

2

— Что это на вас надето? — спросил Баррас.

Мы в это время как раз, посетив по дороге «офис» хлебозаготовительной конторы (где он таки убедился воочию, что (и как!) проблему поставки зерна в Париж я таки разрешил), поднимались по подвальным лестницам наверх.

(Почему вдруг в тюремных застенках Тампля этот офис оказался? Так господа безымянные приговоренные поставщики как раз и выбрали вариант трудиться непосредственно по месту отсидки. А для технической работы привлекли своих же собственных приказчиков из прежних контор. Надо сказать — идея себя оправдала. Особенно в части повышения трудовой дисциплины и производительности труда… Ага…)

— Парадный мундир офицера воздухоплавательных войск.

Ну, еще бы он не обратил внимания… Известный щеголь. И любитель пышных одеяний. Видимо, именно на это расчет Наполеона и был… Вот только — в чем смысл этого расчета? Лично я так и не понял пока… А так… Да — приличную «парадку» удалось построить. По типу нашей, образца 1943 года (или когда там именно парадную-то ввели?). Глухой однобортный приталенный китель с воротником-стоечкой на двух крючках. С голубым кантом по швам, обшлагам и клапанам нагрудных карманов. И золотым шитьем по тому самому воротнику. (Ну куда денешься — эпоха все-таки, а я генерал! Погонов привычных тут еще нет, эполеты вводить — мне самому неохота, а так, в принципе — все очень даже неплохо сочетается с ярким трехцветным генеральским кушаком на поясе.) Цвет сперва хотел было сделать белый — да вовремя сообразил, что это будет знак самого махрового роялизма. Да и маркий слишком… Потому честно оставил обычный защитный. (Ну, мы ж военные воздухоплаватели-то?) Но к нему в комплект придумал синие штаны-бриджи (вот лампасов вводить не стал — пусть как-нибудь без меня до этого додумывается, не впечатляет меня подобный декор), заправленные в легкие сапоги. На груди — золотые «крылышки», знак рода войск, на рукаве — трехцветный шеврон Республики… В общем, говорю — ничего так… Хотя Наполеон и порывался добавить золотой канители. Но тут уж я уперся. Так что пришлось ему смириться…