Архангелы Сталина - Сергей Шкенев

— Ой, что вы, товарищи, — засуетился вокруг нас капитан "Пижмы", как переспелая смольненская институтка при виде кавалергарда. — Вам же тут неудобно. Пойдёмте я покажу каюту товарища Кандыбы.

— Дурака Кандыбы, — уточнил Бабушкин.

— Ой, как Вы сказали?

— Дурака, говорю, — повторил лётчик. — Его в Мурманске в психбольницу отправили. На почве хронической трезвости помешался. Сначала в чертей из маузера стрелял, а потом ангелов видел.

— Радость-то, какая! — Неожиданно тонко, по-бабьи, воскликнул капитан и умильно улыбнулся, при этом молитвенно сложив ладони.

— Ангелов видеть — радость?

— Нет, то что меня от него избавили.

— Всё так плохо? — Поинтересовался я, поднимаясь с пола.

Чучкин стёр улыбку с лица, всхлипнул, и принялся жаловаться на свою горькую судьбинушку. На то, как в Мурманском порту начальник конвоя запретил грузить на борт канистры со спиртом. Потом устроил собственноручный обыск экипажа, и выбросил в море найденные горячительные напитки. Как молотком сломал радиостанцию, подозревая радиста в сокрытии в ней заначки. Как провёл ревизию медпункта, безжалостно изымая любые настойки. Но кульминацией всего, стало требование заменить спирт в компасе водой, дабы избежать пьянства на рабочем месте.

— Мы потому так далеко к норду и ушли, — жаловался капитан. — Вот только недавно курс подправили. Завхоз самогон для компаса изготовил. И ещё осталось. Отобедать не желаете? А дельфинчика вашего я сам покормил. Представляете, ему больше всего понравились сардины в прованском масле. Экий гурман и проказник.

Неплохо, однако, питаются полярники. И это в стране, в которой совсем недавно отменили карточки на хлеб. А чего он сам-то такой тощий?

— А в царском флоте, не доводилось ли Вам служить, товарищ Чучкин? Речь у Вас несколько старорежимная.

— Ну что Вы, товарищ комбриг, — польщено засмущался капитан. — Я вообще первый раз в море вышел, по приказу партии. Родом я из самых что ни не есть пролетариев Ярославской губернии. Но к флоту с малых лет приверженность имею и причастность. Служил я в Гельсингфорсе, в ресторане у господина, простите, гражданина Кюба, официантом. И из разговоров флотских офицеров постиг морскую премудрость. Думаю, что и в бою управился бы с крейсером.

— Да? — Усомнился я в капитанских способностях.

— Что крейсер, и броненосец поведу. Не сомневайтесь, товарищ Архангельский, — уверил меня Чичкин.

— Вот как? Тогда я сообщу товарищу Каменеву, что нашёл командира нового крейсера для Тихоокеанского Флота.

Чичкин побледнел и покачнулся. Бабушкин успел подставить плечо.

— Ну что Вы так, Борис Николаевич? — Укорил я капитана. — Не стоит так радоваться. А давайте и в самом деле перекусим? На сытый желудок и документами займёмся.

Легко сказать — займёмся. Я, безобразно осоловевший и объевшийся, лежал на двуспальной кровати под шёлковым балдахином и тупо пялился на запертый сейф. И что мне этот балдахин? Нет, это Кандыбе зачем он понадобился? И постельное бельё подозрительное. С кружавчиками. К чему это я? Да ни к чему. Просто кровь от мозгов прилила к желудку, и мысли в голове ползают одинокие и простейшие. А главная из них — как мне открыть сейф? Нет, не так…. Главная — вздремнуть бы пару часиков.

Уснуть мне не дал вежливый стук в дверь. Я разрешил войти, и на пороге показался сухонький старичок, за спиной которого маячили штыки конвоя.

— Что такое? — спросил я у вохровцев.

— Вы просили Сагалевича найти, — пояснил один из бойцов. — Вот мы и привели.

— Хорошо, свободны. — отпустил я конвойных и предложил старику присесть.

Он опасливо посмотрел на роскошное ложе, на мои громадные унты поверх тончайшего шёлка покрывала, и осторожно присел на край соседнего стула. Я тоже сел. Нехорошо разговаривать с пожилым человеком лёжа. Это Марат мог принимать аристократок, моясь в ванной. Но что вы хотите от пламенных революционеров?

— Значит Вы Сагалевич?

— А Вы знаете другого? Я Вам так скажу, гражданин начальник, если найдётся на этом забытом старым Яхве ковчеге ещё один Соломон Сагалевич, то мне таки будет приятно с ним поздороваться. Ну где ещё могут встретится два старых еврея, как не на плавучей тюрьме в получасе ходьбы от Северного полюса? Вы таки не будете утверждать, что везёте нас на Западный полюс?

— Не так быстро, гражданин Сагалевич, — попросил я сквозь смех. — Как вас по батюшке величают? А меня зовите просто — Гавриил Родионович.

— Вам это так необходимо, гражданин начальник? — Удивился арестант.

— А что тут такого?

— Ничего, но с тех самых пор, как мой троюродный братец Вальмах устроил эту хамскую революцию, Соломона Сагалевича обзывали исключительно по-матушке. И кому бы это понадобилось называть старого еврея Соломоном Боруховичем? А ещё при Николае Втором я таки был звездой. Как, Вы ни разу не слышали про Маэстро Соломона? Да я вскрывал сейфы быстрее, чем гражданин Шуберт играл свои вальсы. Хотите, я на спор открою этот сейф обычной спичкой? Вы держите пари на пачку папирос?

— А что поставите Вы, Соломон Борухович? Хотя я и заинтересован в вашем выигрыше. У меня нет ключей от этого сейфа. Ну?

— Так гражданин начальник тоже умеет отвечать вопросом на вопрос? Простите, это к слову. Я ставлю на кон свою репутацию лучшего медвежатника страны. А это стоит больше жалкой пачки папирос.

Папиросы мне не жалко, всё равно не мои. Я достал из ящика стола две пачки и положил перед Сагалевичем. Тот осмотрел давно не виданное богатство и хитро прищурился.

— Вы доброй души человек, Гавриил Родионович. Хотите, я, не вставая с места, научу Вас самого как открыть этот сейф?

Ого! Такие знания мне всегда пригодятся. А вдруг у шефа что-то интересное припрятано?

— Соломон Борухович, там, в столе, ещё три таких пачки. Если научите — они Ваши.

— Только папиросы вперёд.

Я пожал плечами и протянул Сагалевичу требуемое. Он рассовал по карманам добычу и чуть откинул край иллюминаторной занавески.

— Старый Соломон никогда не обманывает, гражданин начальник. Возьмите с крючка запасной ключ и откройте сами.

— Борухович, я тебя убью!

— Таки да, если это сделает вам хорошо. Но позвольте выкурить мои папиросы. Вы не торопитесь, Гавриил Родионович? Я очень мало курю.

— Бережёте здоровье, Соломон Борухович?

— Вы таки хотите довезти старого еврея до Колымы совершенно здоровым? Или прикидываете, выдержу ли я две высших меры социальной защиты? За то, что я Вам тут наговорил. Да не нужно так беспокоиться, я и одной не переживу. Хотя приговором советского суда мне приказано стать долгожителем.

— Это как?

— Ну… если к моим семидесяти пяти добавить двадцать пять.