Ускользающий мир - Марина Ефиминюк

– Да что вы, – беззаботно махнула мама ножом, перемазанным в масляном креме, – отец Женечки старше меня на пятнадцать лет. Просто наша дочь, – она окинула меня недоумевающим взглядом, словно высчитывая, не подменили ли меня в роддоме, – сложная девочка.

Я зажмурилась и попросила про себя: «Только не говори это вслух!»

– У нее богатый внутренний мир.

Молитва все-таки не помогла.

Почему я не могу провалиться на месте или зайти в дверь чулана, а выйти уже в своей маленькой знакомой квартирке с обоями в цветочек?!

– Да что вы? – услышала я насмешливый баритон и тюкнула острым лезвием ножа по пальцу. Кожу от едкой лимонной кислоты защипало, и выступила кровь. Кажется, от стыда у меня загорелись даже уши.

– Да-да, поверьте! Она очень талантлива, очень! – продолжала меня нахваливать мама, будто продавала на рынке за сходную цену. – Вы, наверное, знаете, что после литературного института Женечка решила написать собственный роман? Бедняжка, она ведь работает над этим своим романом сутками! Так переживает, что никому не дает его читать. Она говорила вам об этом?

– Нет, как-то не упоминала… – Голос буквально измывался, я чувствовала, что Люкка буравил взглядом мой затылок.

– Женечка настоящий трудоголик. В общем, стоит признаться, – щебетала мамаша, – мы уже и не думали, что она сможет с кем-то познакомиться. Ну вы понимаете, Женечка не дурнушка, конечно, но и не писаная красавица… – Мама осеклась, догадавшись, что ее понесло. – Мы, честно, очень переживали с папой, а тут вы… Такой… – вложила она в единственное слово многочисленные эпитеты мужской красоты. – Знаете, она очень, очень ранимая. Она такая… – И тут мама не нашла ничего лучше, как нараспев продекламировать четверостишие собственного сочинения: – Возможно, не красавица, но ты прекрасна, если близко приглядеться! Вблизи ты так походишь на цветок, а запах западает прямо в сердце.

«Я Пастернака не читал, но, знаю, сволочью он был известной!» Я кашлянула, чтобы заполнить неловкую паузу.

Мама подхватила торт и унеслась в гостиную, торопясь отобрать у отца остатки коньяка и жирную грудинку, которую ему запретил модный диетолог, нанятый мамашей всего месяц назад за бешеные деньги.

Я прижалась лбом к дверце навесного шкафа, боясь даже оглянуться. Люкка встал рядом, скрестив руки на груди.

– Без комментариев, пожалуйста, – сквозь зубы пробормотала я.

– Значит, день и ночь корпишь над романом? – услышала я бархатный голос.

– Господи, хватит! Я и так сейчас умру от стыда! – взмолилась я. Оказывается, он внимательно следил за моим нервным лицом, в глазах плясали самбу черти. Его губы отчего-то находились совсем рядом с моими.

И что-то случилось со мной. Как будто внутри сверкнуло, а внизу живота как-то странно заныло. Неожиданно нахлынула волна необъяснимого смущения.

Когда мы добрались наконец до моего дома, город накрыла темнота. Загорелись мириады ночных искусственных огней. Маленький двор, заставленный автомобилями, окунулся в тишину и прохладу. За обратную дорогу я не могла выдавить ни единого звука, как сломанный граммофон, и чувствовала себя хуже некуда.

Люк остановился у подъезда и заглушил мотор. На этот раз он вышел, а я застыла, как гипсовое изваяние, не смея пошевелиться. Люкка галантно открыл дверь у пассажирского сиденья и нагнулся ко мне, в темноте его голос обволакивал от макушки до пяток:

– Пригласишь к себе?

Я быстро облизала губы и покачала головой, боясь даже покоситься на мужчину, чтобы не сдаться:

– Вряд ли.

Он усмехнулся и помог мне выбраться на тротуар. Поддерживая под локоть, Люкка проводил меня до подъезда. Пустой двор с одинокими тополями утопал в темноте, разбавленной лишь светом единственного фонаря. Как-то по-особенному грустно пахло осенним холодом. Дымное небо прорезали лучи прожекторов, заменяющие звезды. Только половинка бледной луны, чуть прикрытая ватой черных облаков, печально подмигивала земле.

– Прощай, – только и сказал он.

– Спасибо.

Голос как-то нехорошо дрогнул, сердце сжалось. Неужели он даже не попытается настоять?! Господи, хоть бы поцеловал, что ли! Тогда бы я растаяла и быстренько поменяла свое решение. Я совсем не хочу быть твердой.

Но он лишь усмехнулся, спрятав руки в карманы:

– Иди, а то совсем замерзнешь.

Если бы он только знал, что мурашки по открытым рукам побежали вовсе не от ночной прохлады.